Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 7)

Карандаш задержался над бумагой. За окном дождь сбивал лепестки на камни, и один из них, мокрый, почти прозрачный, прилип к стеклу напротив ее лица. Май смотрела на него дольше, чем собиралась, пока в тишине мастерской ей не почудился слабый девичий вдох — будто кто-то снова стоял у школьных ворот и никак не решался раскрыть зонт.

Глава 4. Первая чужая любовь

В школьном архиве пахло пылью, мелом и влажной бумагой. Май открыла вторую коробку так осторожно, будто внутри лежали не ведомости выпускников, а чашки с тончайшими трещинами. На крышке чернели выцветшие цифры: год, класс, фамилия завуча, которого она смутно помнила по рассказам бабушки. Бумага под пальцами была шероховатой, упрямой, как все старое, что не желало сразу отдавать себя чужим рукам.

Рэн сидел на полу у низкого стола и листал альбомы не по порядку. Это раздражало почти физически.

— Если мы ищем конкретный выпуск, — сказала Май, не поднимая глаз от списка, — логично двигаться по годам.

— Логично, — согласился он и перевернул еще три страницы вперед.

Май задержала вдох. Она уже успела понять: Рэн не отрицал правила, он просто существовал рядом с ними так, будто правила вежливо обходили его по краю.

— Ты сейчас пропустил два класса.

— Зато нашел человека, который на всех фотографиях закрывает глаза.

— Нам нужен не он.

— Пока не нужен. Но у него отличная драматическая линия.

Май посмотрела на него поверх стопки карточек. Рэн невинно улыбнулся. На его коленях лежал планшет, но он не рисовал — только иногда касался пальцем пустого экрана, будто мысленно расставлял кадры. В солнечной полосе у окна висела пыль. За стеклом коридора доносились голоса: где-то занимался кружок каллиграфии, кисти шуршали по бумаге, кто-то рассмеялся слишком громко и тут же был остановлен учительским «тише».

После видения у них осталось немного: школьные ворота, старая форма, девочка с зонтом и мальчик, который не понял фразу. Еще был дождь, хотя в памяти сакуры дождь мог быть не погодой, а способом спрятать лицо.

— Девочка стояла слева от ворот, — сказала Май. — Значит, могла быть младше. Или ждала кого-то из старшего класса.

— Или всегда стояла сбоку.

— Это не метод.

— Это тоже метод. Просто не твой.

Она хотела ответить резко, но под пальцами нашлась тонкая конвертная бумага. Внутри лежали фотографии выпускных классов: черно-белые, с неровными краями, подписанные аккуратной рукой. Май разложила их на столе.

На первых двух — ничего. Ряды школьников, учителя в темных костюмах, девочки с одинаковыми лентами в волосах. На третьей Рэн наклонился ближе.

— Подожди.

Май не любила это слово. Оно всегда звучало так, будто другой человек уже увидел то, что она пропустила.

— Что?

Он указал не на центр снимка, где стоял классный руководитель, и не на мальчиков в последнем ряду, которые явно пытались не рассмеяться. Его палец остановился у самого края.

Там стояла девочка. Не совсем отдельно, но так, что между ней и остальными осталось узкое пустое место, будто фотограф сказал «плотнее», а она не решилась сделать шаг. Волосы до подбородка, светлая форма, руки перед собой. Лицо спокойное, почти незаметное.

— Это может быть она, — сказала Май.

— Хана, — прочитал Рэн подпись на обороте. — Хана Морикава.

— Ты не можешь знать по лицу.

— Не по лицу.

Он развернул снимок к ней и указал на правую сторону второго ряда. Мальчик держал закрытый зонт — не под мышкой и не рядом с портфелем, а перед собой, обеими руками, будто зонт был чем-то важным и неловким одновременно. На фотографии не было дождя. Солнце ложилось на школьный двор жесткими белыми пятнами.

— Такэо Игараси, — сказала Май, сверяясь с подписью.

— Она смотрит на него.

Май уже хотела возразить, что на старых фотографиях все смотрят странно: кто-то в сторону, кто-то сквозь камеру, кто-то в себя. Но потом заметила. Хана действительно смотрела не в объектив. Ее лицо было повернуто почти незаметно, всего на несколько градусов, а взгляд уходил к мальчику с закрытым зонтом. Не мечтательно и не робко — скорее так, как смотрят на место, куда хочется сделать шаг, но нельзя, потому что все стоят смирно, фотограф считает до трех, а рядом чужие плечи.

Май положила рядом табличку эма, завернутую в ткань. Дерево молчало, но шершавая поверхность будто чуть потеплела.

— Нам нужен адрес.

Рэн тихо усмехнулся.

— Ты сейчас сказала это мягче, чем обычно.

— Я сказала это эффективно.

— Конечно.

Он снова посмотрел на фотографию. Улыбка исчезла, и Май, заметив это боковым зрением, почему-то не стала подгонять.

Фамилия Игараси нашлась быстрее, чем Морикава. Такэо окончил школу, работал в семейной лавке сладостей и, судя по городскому справочнику, позже унаследовал ее. Лавка все еще существовала на фестивальной улице, между мастерской вееров и маленькой аптекой с зеленой вывеской. У Ханы след обрывался после выпуска: переезд, без нового адреса.

Май аккуратно вложила фотографию в прозрачный файл.

— Начнем с него.

— С мальчика с зонтом.

— С Такэо Игараси.

— Иногда твоя точность убивает всю романтику.

Май закрыла коробку.

— Значит, романтика плохо держится.

Рэн поднялся, отряхнул колени и взял фото только за край. На мгновение их пальцы оказались рядом. Май первая убрала руку — не резко, но достаточно быстро, чтобы он заметил. Рэн ничего не сказал. Только положил фотографию в папку так осторожно, будто уже понял: школьница у края снимка ждала не их расследования, а одного человека, который сорок лет назад не посмотрел в нужную сторону.

Фестивальная улица днем была совсем не такой, какой Рэн ожидал ее нарисовать. На экране она вышла бы мягкой: низкие вывески, тканевые занавески норэн над входами, красные фонари, витрины с рисовыми сладостями, солнечные пятна на плитке. В жизни к этому добавлялись запах жареного теста из соседней лавки, влажный ветер с моря, скрип велосипеда, коробки с поставками у служебных дверей и ворчание женщины, которая пыталась отучить школьников трогать декоративные ветки сакуры.

Лавка моти Игараси стояла между аптекой и магазинчиком бумажных зонтов. Рэн заметил это сразу и не стал комментировать. Май тоже заметила: ее взгляд скользнул по круглым зонтам в соседней витрине и вернулся к вывеске сладостей.

— Не надо делать лицо, будто это знак судьбы.

— Я вообще молчу.

— У тебя громкое молчание.

Это было почти шуткой. Очень сухой, с острыми краями, но все-таки шуткой, и Рэн решил не портить момент.

Внутри лавки было тепло. За стеклом лежали моти: белые, зеленоватые, розовые, присыпанные крахмалом, с начинкой из красной фасоли и клубники. На полке стояли подарочные коробки с маленькими наклейками в форме лепестков. В углу тихо тикали часы с маятником.

Пожилой мужчина за прилавком перевязывал коробку тонкой лентой. Он поднял голову, когда они вошли. У него были спокойные, чуть выцветшие глаза и руки человека, который всю жизнь делал одно и то же движение так точно, что оно стало частью дыхания.

— Добрый день, — сказала Май официально. — Мы ищем Такэо Игараси.

— Вы его уже нашли, — ответил старик. — Если только у меня нет двойника, который печет моти хуже меня.

Рэн улыбнулся первым. Май достала блокнот. Старик посмотрел на блокнот, потом на школьную фотографию, которую она положила на прилавок. Его лицо изменилось не сразу. Сначала он просто наклонился ближе. Потом перестал держать ленту, и один ее конец медленно распустился, упав на стекло.

— Откуда у вас это?

Рэн уловил, как Май собралась. Сейчас она скажет про архив, храм, эма, исследование. Правильно скажет, точно. И все равно не туда.

— Мы нашли снимок в школьном архиве, — мягко сказал он. — Пытаемся восстановить одну историю, связанную со старой сакурой храма Юки.

Май бросила на него короткий взгляд — не благодарный, предупреждающий. Такэо провел пальцем над фотографией, не касаясь лиц.

— Хана, — сказал он.

Имя прозвучало так, будто старик не вспоминал его, а просто перестал сдерживать.