Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 5)

Май резко подняла глаза.

— Удобно.

— Нет, — мягко сказал настоятель. — Неудобно. Если бы легенда давала имена, вам не пришлось бы искать людей. А дерево возвращает не справки.

Рэн тихо хмыкнул, будто хотел вставить шутку, но вовремя удержался.

Снаружи ударил храмовый колокол — один раз, негромко. Воздух в комнате дрогнул, и один лепесток из футляра, хотя крышка уже почти опустилась, слабо качнулся под прозрачной пластиной. Май увидела это. Рэн тоже. Никто ничего не сказал.

Когда они вышли на деревянную галерею, солнце уже сдвинулось к краю крыши. По доскам тянулись длинные полосы света, между ними лежали лепестки, занесенные ветром с храмового двора. Рэн шел за Май и держал планшет под мышкой так крепко, будто боялся уронить не устройство, а мысль.

Он не знал, что именно с ним происходит. Обычно после сильной сцены в голове сразу включалась раскадровка: общий план, крупный план, деталь, пауза перед репликой. Сейчас кадры тоже приходили, но не слушались. Девочка с зонтом то стояла у ворот, то оборачивалась лицом Май; мальчик из прошлого вдруг держал стилус, как он сам, и ждал, пока кто-то решит — остаться под дождем или уйти.

Рэн остановился у перил, достал планшет и включил экран. Белое поле ярко открылось. Он уменьшил яркость и провел стилусом первую линию: изгиб зонта, плечо школьницы, край ворот. Рука двигалась быстрее, чем мысль.

— Вы уже рисуете?

Голос Май был ровным.

— Пытаюсь понять, что мы видели.

— Через рисунок?

— У меня не так много других талантов.

Она подошла ближе. В стекле экрана Рэн увидел ее отражение: темные волосы, напряженное лицо. Он успел дорисовать каплю на ребре зонта, когда ее ладонь легла на планшет и закрыла почти весь рисунок. Пальцы у нее были холодные. На безымянном осталась тонкая полоска глины — наверное, из мастерской. Рэн почему-то заметил именно это.

— Не превращайте это в милую серию.

Он поднял глаза.

— А если милое — единственное, что люди способны дочитать до конца?

Сказал легче, чем думал. Почти как обычно. Почти спасся.

Май убрала ладонь, но не отступила.

— Это была чья-то жизнь.

— Я знаю.

— Не похоже.

Он хотел возразить: сказать, что как раз поэтому рисует, потому что чужая жизнь исчезает быстрее, если ее никто не удержит хотя бы линией. Что милое — не значит пустое. Что иногда читатель открывает историю из-за красивой обложки, а остается, потому что узнает собственную трусость в чужой фразе. Вместо этого Рэн повернул планшет к себе и выключил экран.

— Лучше?

Май, кажется, не ожидала уступки. Ее взгляд стал осторожнее.

— Временно.

— Строго у вас с доверием.

— Оно не входит в храмовые архивы по открытому доступу.

Рэн улыбнулся. Почти честно.

Она разозлилась бы меньше, если бы он продолжал шутить легко. Но после слов настоятеля в голосе Май что-то изменилось. Она спорила так же сухо, держалась так же прямо, но на школьной девочке с зонтом зацепилась. Рэн видел это по тому, как она избегала смотреть на ящик с табличками эма у стены.

— Вы правда думаете, что это усталость?

Май посмотрела в сторону двора, где рабочий сметал лепестки с каменной дорожки.

— Я думаю, что два человека, оказавшиеся в эмоционально заряженном месте, могли одинаково интерпретировать набор раздражителей.

— Набор раздражителей носил школьную форму и держал зонт.

— Человеческое воображение щедро.

— У вас оно, выходит, очень синхронное с моим.

Она медленно повернулась к нему. Рэн понял, что перешел границу, но отступать было поздно.

— Господин Амаги…

— Рэн, — машинально поправил он.

— Господин Амаги, — повторила Май с тем особым терпением, которое обычно предшествовало удару, — если вы ищете удобную легенду для вебтуна, обратитесь к городскому совету. Они любят красивые формулировки: «последнее цветение», «память Касуми», «бережное прощание». У них наверняка есть папка с готовыми слезами.

Рэн застегнул чехол планшета.

— А вы, значит, ищете только факты.

— Да.

— Даже если факт смотрит на вас из прошлого и держит зонт?

Она не ответила сразу, это было опаснее любого раздражения.

Ветер прошел по галерее, принес запах сырой земли и сладких рисовых лепешек из лавки у подножия холма. Где-то внизу смеялись школьники. Обычный день не хотел знать, что в храмовом футляре лежат семь высохших причин не успеть сказать главное.

— Я ищу способ закончить работу бабушки, — сказала Май тише. — И уехать.

Рэн услышал в этом не точку, а дверь, которую закрывают.

— Тогда тем более стоит разобраться быстро.

— С вами?

— У меня есть пропуск в администрацию, доступ к городским материалам по проекту сакуры и дурная привычка разговаривать с незнакомыми людьми.

— Последнее я заметила.

— А у вас есть архив мастерской, таблички, знание города и способность останавливать художника голой ладонью.

Май посмотрела на свою руку, будто только сейчас вспомнила, что закрыла ему экран.

— Это не преимущество. Это уже предупреждение.

— Я умею читать предупреждения. Иногда даже с первого раза.

Она не поверила. Правильно сделала.

***

В мастерской бабушки было темнее, чем утром. Узкое окно пропускало вечерний свет косой полосой; в ней плавала пыль, похожая на мелкую золу. Май открыла блокнот на чистой странице и положила рядом карандаш. Рэн сидел напротив и старался не трогать ничего без разрешения. Это было заметно и оттого раздражало меньше.

На столе между ними лежала эма с размытым знаком дождя. После храма Май завернула ее в мягкую бумагу, хотя сама себе сказала, что делает это из профессиональной осторожности. Не из страха потерять след.

— Условия, — сказала она.

Рэн кивнул слишком серьезно.

— Я готов.

— Не надо так радоваться.

— Я радуюсь сдержанно. Внутри.