Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 4)

— Ты всегда так думаешь.

Она раскрыла синий зонт с починенной спицей у края. Купол дернулся от ветра, и девочка перехватила ручку обеими руками. Мальчик сделал шаг ближе, потом остановился.

— Мне до станции всего пять минут.

— Я тоже иду к станции.

— Но твой дом в другой стороне.

Девочка опустила глаза. На ручке зонта ее пальцы побелели. Май почувствовала чужую неловкость так остро, будто сама стояла под дождем и собирала во рту слова, слишком большие для школьного горла.

— Я… — начала девочка.

Мальчик ждал. Дождь бил по зонту, лужам, крыше сторожки.

— Я хотела…

Ветер налетел со стороны двора. Лепестки сакуры, прибитые дождем к земле, поднялись; один прилип к щеке девочки. Она засмеялась — коротко и испуганно. Мальчик протянул руку, но не коснулся ее лица.

— У тебя лепесток.

— Знаю.

— Снять?

— Если хочешь.

Он осторожно снял лепесток с ее щеки, и в этот момент девочка почти сказала. Май слышала, как фраза подходит к краю, как меняется дыхание перед главным словом.

— Я хотела идти под одним зонтом не потому, что…

Звон храмового колокольчика разрезал дождь. Картинка дернулась. Школьные ворота растворились в белом свете, дождь стал шумом листвы, зонт — темным пятном. Последними остались ее пальцы на ручке: крепко и слишком поздно.

Май очнулась под навесом. Рэн держал ее за руку — не сильно, просто не успел отпустить. Лепесток всё еще был между его пальцами и ее перчаткой, но теперь легко отделился и упал на стол рядом с эма. На старом дереве проступила тонкая влажная линия, будто по табличке только что прошла капля дождя.

Перед глазами стояли школьные ворота, синий зонт, девочка, не договорившая фразу. Рэн молчал, и это было самым неправильным. Исчезли легкая улыбка и взгляд художника, который уже превращает пережитое в кадр; он был бледнее обычного, а пальцы чуть дрожали.

Май поняла, что его рука всё еще касается ее руки, и отдернула свою слишком резко.

— Извините, — сказал он сразу.

— За что?

— Не знаю. За руку. За… — Он посмотрел на табличку и не договорил.

На крыше павильона зашуршали цветы. Мир продолжал двигаться так, будто ничего не произошло.

Май сняла перчатку. На указательном пальце остался слабый розовый след — не краска и не пыльца, скорее тень от лепестка. Она потерла кожу, но след не исчез.

— Май…

Ее имя прозвучало осторожно. Так можно было позвать человека, который стоит у края и делает вид, что просто смотрит вниз.

— Не надо.

— Я еще ничего не сказал.

— Вот именно.

Он медленно кивнул. Май снова взяла старую эма, но пальцы не слушались. Дерево уже остыло. Иероглиф дождя опять был просто размытым знаком, пятном туши на старой просьбе. Ни ворот, ни девочки, ни синего зонта. Только фраза, оборванная так, что от нее болело горло: «Я хотела идти под одним зонтом не потому, что…»

Май осторожно положила табличку на стол.

— Это могло быть…

Усталость. Перегрев. Запах старого дерева. Внушение. Совпадение. Все слова стояли в очереди — разумные, полезные. Ни одно не подошло. Рэн не помог ей, не подхватил объяснение, не превратил случившееся в шутку. Если бы он пошутил, она смогла бы снова не поверить.

Май подняла глаза.

— Вы это тоже видели?

Глава 3. Легенда о семи фразах

За открытой галереей храма старая сакура шумела так тихо, будто кто-то перебирал сухую бумагу. Лепесток, прилипший к ее пальцам, уже упал на циновку, но кожа всё еще помнила чужое тепло: мокрую ручку зонта, школьные ворота, девочку, не успевшую договорить фразу. Рэн сидел напротив и молчал. Это беспокоило сильнее, чем его шутки.

Настоятель принес чай только после того, как они оба перестали задавать один и тот же вопрос разными словами. Он поставил чашки на низкий столик, поправил рукав серого одеяния и сел так спокойно, словно каждый день к нему приходили люди с лицами тех, кто только что увидел чужую память.

— Вы знали, — сказала Май.

Вопросом это не вышло. Обвинением — тоже. Слишком мало сил осталось на точность.

Настоятель посмотрел не на нее, а на старую эма между ними. В размытом знаке дождя темнела тонкая трещина.

— Я знал легенду.

— Легенды не показывают школьные ворота, — Рэн наконец подал голос. Легко, но без прежней насмешливости. — И не заставляют двух посторонних людей видеть один и тот же кадр.

На слове «кадр» Май бросила на него взгляд. Внутри что-то неприятно дернулось.

Настоятель поднялся, подошел к полке у стены и достал длинный плоский футляр из темного дерева. Лак на крышке потускнел, у металлической застежки зеленела старая патина. Он поставил футляр перед ними и открыл. Внутри, на тонкой шелковой подкладке, лежали семь засушенных лепестков — почти белых, с потемневшими краями. Каждый был зажат между прозрачными пластинами и подписан тонкой кистью: год, день цветения, короткая пометка, которую Май не успела разобрать. От футляра пахнуло сухим деревом и старым храмовым шкафом, где вещи лежат так долго, что начинают казаться терпеливыми.

— Семь? — Рэн наклонился ближе.

— Семь фраз, — сказал настоятель. — Семь признаний, которые не дошли до тех, кому были предназначены.

Май сцепила пальцы на коленях. Подушечки всё еще помнили шершавость эма.

— Это невозможно.

Настоятель не стал спорить. От этого раздражение только усилилось.

— В дни цветения старая сакура возвращает не желания, не ответы и не будущее. Только то, что человек уже носил в себе и не сумел произнести. Дерево не исполняет желания. Оно возвращает то, что люди не смогли сказать.

Он взял одну из прозрачных пластин и поднес к свету. Засушенный лепесток внутри казался следом от прикосновения, оставленным много лет назад. Слова смотрелись так, будто не собирались оправдываться.

Май хотела ответить сразу: сказать про усталость, про перегретый воздух в храме, про запах старой бумаги и про то, что память умеет подстраивать чужие лица под собственные страхи. Хотела вернуть всё в порядок, где у каждой вещи есть причина, у каждого звука — источник, у каждой трещины — физическое объяснение. Но молчание вышло длиннее, чем нужно.

Рэн заметил. Конечно заметил. Он умел замечать лишнее, как все люди, которые потом превращают чужую неловкость в линию.

Май потянулась к чашке, но не взяла ее. Чай остыл, на поверхности дрожал отраженный свет сада.

— И что, если эти фразы услышать, дерево передумает умирать?

Настоятель опустил пластину обратно в футляр.

— Деревья не передумывают. Они живут, пока могут. Как люди.

— Тогда зачем?

Он не сразу закрыл крышку.

— Иногда слово, сказанное поздно, уже не меняет прошлого. Но меняет того, кто остался.

Май не посмотрела на Рэна. Ей показалось, если она повернет голову, то снова увидит школьницу у ворот: влажную челку, белые носки, зонт, который та держала крепко. И мальчика, ожидавшего чего-то, но так и не услышавшего.

— Кто они? — спросил Рэн. — Девочка и мальчик из видения.

— Этого я не знаю.