Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 3)

У ворот храма служка попросил его подождать у бокового павильона. Рэн показал пропуск: «Амаги Рэн, визуальный автор проекта “Последнее цветение”». Пластиковая карточка с QR-кодом висела на груди красивым доступом к чужой памяти. Он сделал несколько кадров: каменный лис, ящик для пожертвований, мокрые веревки с эма. Над всем этим поднималась старая сакура: темная кора расходилась трещинами, кое-где ее держали подпорки, но цветы сидели так густо, будто дерево не слышало заключений ботаников. Рэн поднял камеру.

— Не снимайте ее снизу, — сказал за спиной женский голос. — Так трещины не видны.

Он застыл на полунажатой кнопке. У павильона стояла девушка с вокзала — сегодня без чемодана, с низко собранными волосами, в темной рубашке и перчатках. В одной руке деревянная эма, в другой карандаш. Вчера она была случайной прохожей. Теперь — частью места.

Рэн опустил камеру.

— Доброе утро. Хотя для нас это уже второй сезон.

— Для меня это второе нарушение границ за сутки.

— Я пришел по пропуску.

— Пропуск не делает историю вашей.

Улыбка не успела закрепиться. Рэн посмотрел на карточку на своей шее, потом на табличку в ее руке.

— Вы работаете при храме?

— Я завершаю обещание бабушки.

— Сиракава Хару была вашей бабушкой?

Рэн знал это имя: Хару-сан чинила то, что другие выбрасывали. Май крепче сжала карандаш.

— А вы уже успели собрать обо мне справку?

— Нет. Только о мастерской.

— Удобная разница.

На столе под навесом лежали связки эма, ярлыки и коробки для сортировки. Таблички были разложены не по красоте и не по возрасту, а по состоянию дерева, шнура и читаемости надписей. Очень аккуратно. Почти сердито.

— Вы тот самый художник вебтуна?

— Смотря каким тоном произнести «тот самый».

— Тем, который уже есть.

Рэн положил пропуск на край стола.

— Город заказал серию о храме, сакуре и фестивале. Я хочу не рекламную открытку, а нормальную историю. Для этого нужен доступ к архиву, людям, вещам.

— Вещи не обязаны становиться материалом.

— А если иначе их просто выбросят?

Она резко повернулась.

— Вы опять вошли в чужую историю без стука.

Фраза ударила точнее, чем он ожидал. Обычно у Рэна нашлась бы шутка про плохо воспитанных художников или про стук, который портит темп драматургии. Сейчас ни одна не подошла. Он увидел не только раздражение Май, но и ночь без сна, мастерскую, запах умершего человека в вещах. А сам со своей камерой, планшетом и пропуском действительно выглядел человеком, который пришел за удачным ракурсом.

Рэн медленно убрал камеру в сумку.

— Вы правы.

Май моргнула, будто готовилась к спору и не сразу поняла, куда поставить ответ.

— Это не значит, что я уйду, — добавил он. — Контракт я подписал. Но могу не снимать, пока вы не скажете, что можно.

— Я не имею права разрешать вам храм.

— Тогда разрешите хотя бы не мешать вам с табличками.

Она посмотрела на его руки, планшет, пропуск, потом на сакуру.

— Не трогайте поврежденные. Не фотографируйте имена крупным планом. Не задавайте настоятелю вопросов, пока он молчит. И если я скажу убрать камеру — убираете.

Она подняла бровь. Рэн понял, что любая шутка сейчас будет защитой, и кивнул без улыбки.

— Уберу.

— Тогда начните с простого. Держите шнур, пока я снимаю ярлык.

Расстояние между ними стало рабочим — не дружеским, не доверительным, но уже не вокзальным. Между их локтями лежали старые таблички, чужие просьбы и карандашная пыль.

Старая эма с размытым иероглифом дождя нашлась ближе к полудню. К этому времени Май успела дважды пожалеть, что позволила Рэну остаться, и один раз подумать, что он оказался полезным: он не трогал поврежденное дерево, не фотографировал имена и замечал следы, которые она пропускала.

— Эта табличка висела ниже остальных, — сказал он, показывая на потертость у края. — Грязь не сверху, а сбоку. Ее часто задевали руками.

— Или она лежала в коробке.

— Тогда шнур был бы сплющен.

Май проверила. Шнур действительно сохранил форму узла, и ей почти захотелось улыбнуться. Почти — не считалось.

Настоятель оставил им чай и ушел к прихожанам. Под навесом стало тише. Цветы ложились на стол, коробки, темные рукава Май. Она стряхивала их каждый раз.

— Они вам мешают? — спросил Рэн.

— Попадают под клей.

— Вы сейчас ничего не клеите.

— Привычка.

Он хотел сказать что-то еще, но промолчал. Хорошо.

Май взяла следующую связку. Дерево в ней было старше остальных: темное, с глубокими порами, пахло дождем и чем-то школьным — влажной формой, мелом, железными воротами после ливня. Одна табличка держалась на почти перетертом шнуре. На лицевой стороне тушь растеклась, оставив иероглиф, похожий на распахнутый зонтик.

— Дождь, — сказал Рэн.

— Я вижу.

— Нет, я не для атмосферы. Здесь старый вариант знака. Его редко пишут так в школьных просьбах.

Май провела лупой над линией. Под расплывшимся пятном угадывались две короткие вертикали — возможно, начало имени.

— Не трогайте, — сказала она, хотя Рэн еще не двигался.

Она взяла табличку за край. С ветки над навесом сорвался лепесток и опустился ей на руку. Май попыталась стряхнуть его большим пальцем, но розовая кожица будто впиталась в ткань перчатки.

— Подождите, — сказал Рэн. — Вы порвете.

— Это лепесток.

— Он держится так, будто у него контракт.

Он потянулся к ее руке. Май хотела отдернуть пальцы, но Рэн коснулся только края перчатки. Его ладонь была теплой даже через ткань. В этой точке табличка под другой рукой стала горячей — как чашка, в которую только что налили чай. Май резко вдохнула.

Навес исчез. Сначала пришел звук дождя — не нынешнего, а весеннего, школьного. Капли били по жестяному козырьку ворот, стекали по черным прутьям, дробили отражение двора в лужах. Воздух пах мокрым мелом, кожаными портфелями и сладкой булочкой с фасолью. Май была у школьных ворот. Нет, не была — видела.

Перед воротами девочка в темно-синей форме держала закрытый зонт. Челка прилипла ко лбу, белые носки забрызганы водой. По другую сторону дорожки мальчик никак не мог застегнуть сумку.

— Ты опять без зонта, — сказала девочка.

— Я думал, успею до ливня.