Виктор Алеветдинов – Скажи это до конца (страница 2)

— Не начинай, — сказала она собственному отражению. Тишина не ответила.

Май поставила чемодан у стены, положила папку на стол и сняла пальто. Из кармана выпало что-тои белое. Стилус.

Не её. Она подняла его двумя пальцами, как улику. Должно быть, после столкновения у вокзала машинально сунула вместе с ручкой в карман, пока собирала документы. Рэн Амаги, художник вебтунов, теперь остался без стилуса. Эта мысль почему-то принесла не удовлетворение, а раздражающую неловкость.

Май положила стилус на край стола, потом передвинула чуть дальше, чтобы не видеть.

Она нашла пустые коробки, раскрыла одну и написала на боку: «керамика. осмотр». Почерк вышел ровный, почти чужой. Май достала перчатки, но не надела сразу. Провела пальцем по столу — на коже осталась серая пыль. Бабушка никогда не позволила бы пыли лежать на рабочем месте. Значит, последние недели она уже не приходила сюда. Или приходила и не могла работать. Эта мысль оказалась тяжелее, чем Май ожидала.

Она надела перчатки. Первой в руки попалась небольшая чашка, накрытая рисовой бумагой. Май осторожно сняла лист. Под ним блеснул золотой шов кинцуги — тонкий, неровный, идущий от края к основанию. Чашка была старой, с молочной глазурью, потемневшей у кромки. Трещина пересекала её так заметно, что другой мастер, возможно, отказался бы восстанавливать форму. Бабушка не отказалась.

Май повернула чашку к свету. Золото в шве вспыхнуло мягко, будто в нём задержался последний луч с улицы. На миг ей показалось, что керамика теплее, чем должна быть. Она сняла одну перчатку и коснулась края. Тепло не исчезло.

Где-то за окном проехал трамвай, но звук донесся глухо, словно сквозь воду. Занавеска шевельнулась, хотя дверь была закрыта. Один розовый лепесток, неизвестно как попавший внутрь, скользнул по подоконнику и упал на стол рядом с чашкой.

Май замерла. В мастерской стало совсем тихо — не пусто, а именно тихо, как перед словами. Она хотела убрать руку, но пальцы не послушались. Золотой шов под пальцами будто дрогнул. В воздухе пахнуло весенним дождём, потом тушью, старым деревом и влажным рукавом мужского хаори.

И голос произнёс:

— Я ждал тебя каждую весну.

Чашка выскользнула из рук. Май дёрнулась и поймала её у самого края стола, ударившись костяшками о дерево. Резкая боль пришла сразу. Чашка осталась целой. Золотой шов спокойно блестел в вечернем свете.

Май стояла, согнувшись над столом, и слушала собственное дыхание. В мастерской никого не было. На улице кто-то засмеялся, хлопнула дверь чайной лавки, проехал велосипед. Обычные звуки вернулись громко, как после того, как ухо отпустило давление.

Она медленно поставила чашку на стол.

— Усталость, — сказала Май вслух.

Слово прозвучало разумно. Она посмотрела на папку с документами, коробки, пыль, чужой стилус у края стола. Потом снова на чашку. Лепесток рядом с ней лежал неподвижно, мокрый по краям, розовый почти до прозрачности.

Май протянула руку, чтобы выбросить его, но не смогла. Вместо этого села на старый табурет бабушки и впервые за весь день позволила себе не делать ничего: не собирать бумаги, не закрывать замки, не объяснять себе, что голоса не звучат из чашек, что города не помнят, что мёртвые мастерские не ждут возвращения.

За окном зажглись первые фонари. Их свет лёг на золотой шов тонкой дрожащей линией, и Май вдруг подумала: Касуми встретил её не ностальгией, а фразой, которую кто-то так и не успел договорить.

Глава 2. Мастерская несказанных слов

Утром мастерская пахла мокрым деревом и старой бумагой. Май проснулась за рабочим столом: щека прилипла к рукаву, на запястье отпечатался край списка — «упаковать инструменты», «проверить документы», «выбросить треснутые формы». Последний пункт был перечеркнут так резко, будто не ее рукой.

На полу лежала чашка с золотым швом. Май помнила, как ночью фарфор выскользнул из пальцев, как в тишине кто-то сказал: «Я ждал тебя каждую весну», и как она поймала чашку у самого пола — слишком быстро, почти невозможно. При утреннем свете всё выглядело объяснимо: дорога, сырость, город, который вернулся под кожу. Она поставила чашку на дальнюю полку и отвернулась, будто вещь могла заметить взгляд.

В дверь постучали три раза — не настойчиво, а так, словно человеку обещали, что его впустят, но он оставлял право не открывать сразу. Май одернула рубашку, стряхнула с рукава бумажную пыль и сказала:

— Мастерская закрыта.

За дверью помолчали.

— Тогда я пришел не в мастерскую, а к внучке Сиракавы Хару.

Май не сразу повернула ключ. Имя бабушки прозвучало спокойно, без той осторожной жалости, от которой у нее сводило скулы. На пороге стоял настоятель храма Юки: невысокий, сухой, в сером рабочем хаори, с несколькими лепестками на плечах. В руках у него была связка старых эма: потемневшее дерево, выцветшие шнуры, пятна от дождя, тонкие трещины. На одних еще держались имена и просьбы; на других текст расплылся так, будто дерево само пыталось забыть.

— Я не ждала гостей.

— Знаю. Ваша бабушка тоже обычно не ждала, но чай всё равно ставила заранее.

Май посмотрела на пустой чайник у раковины. Это раздражало сильнее, чем должно было.

— Бабушка умерла, — сказала она ровно. — И я приехала не продолжать ее работу. Я приехала разобрать мастерскую.

Настоятель кивнул, снял обувь у порога и поставил связку эма на стол как тяжелую хрупкую вещь. Шнуры тихо стукнули о дерево, и Май почувствовала этот звук в кончиках пальцев.

— Перед переносом святилища нужно разобрать старые таблички. Те, что можно сохранить, уйдут в архив. Те, что совсем разрушены, мы предадим огню. Хару-сан обещала помочь.

— Бабушка много кому обещала помочь.

— Да. Поэтому у нее в мастерской всегда не хватало места.

Он оглядел полки и коробки с керамикой — не с любопытством, а с узнаванием. Май скрестила руки на груди.

— Я не реставрирую желания.

— А что вы реставрируете?

— Предметы.

— Предметы редко ломаются одни.

Она хотела ответить сухо, но в горле встал вчерашний голос из чашки. Май взяла верхнюю табличку. На ней был нарисован кролик в школьной форме, а рядом еще читалось: «Пусть он заметит…» Дальше дождь стер всё до серого пятна.

— У них нет ценности, если текст не читается.

— Для архива — может быть. Для человека — не всегда.

— Человека уже может не быть.

Настоятель провел пальцем рядом с надписью, не касаясь ее.

— Некоторые слова живут дольше тех, кто их не произнес.

Фраза прозвучала слишком близко к ночной. На дальней полке чашка с золотым швом будто пряталась вместе с Май.

— Красиво, — сказала она. — Для храмовой брошюры подойдет.

— Для брошюры городская администрация наняла другого человека.

— Художника?

— Говорят, художника вебтунов.

Май вспомнила планшет на вокзале, черный стилус у своих пальцев и чужую улыбку: «Вы вошли в кадр слишком драматично». Она положила эма на стол чуть громче, чем требовалось.

— Тем более вам не нужна я. Пусть он нарисует таблички красивее, чем они есть.

— Красивее — не значит бережнее.

За окном прошел старый трамвай. Стекла мастерской дрогнули, на подоконнике шевельнулась пыль. Май посмотрела на перечеркнутое «выбросить треснутые формы» и выдохнула.

— Я могу выделить вам два часа. Составлю список повреждений и условий хранения. Не больше.

Настоятель поклонился.

— Хару-сан тоже всегда начинала с двух часов.

— Я не бабушка.

— Конечно. Сегодня у старой сакуры храма Юки упал первый крупный цвет. Обычно после этого она начинает отдавать то, что хранила.

Май заставила себя усмехнуться.

— Деревья ничего не отдают. Они цветут, болеют, сохнут и падают. Иногда на людей, если их вовремя не спилить.

Сказав это, она услышала в своей интонации отца и отвернулась к шкафу за перчатками. Настоятель промолчал, и это было хуже, чем если бы он возразил.

***

Когда Рэн поднялся к храму Юки, город уже проснулся, но еще не перешел в дневную суету. На середине лестницы он снял не храм, а чужой зонт у перил: черный, с отломанной спицей, с тремя лепестками на куполе. «Последняя сакура Касуми», — напомнил он себе. Не «умирающее дерево», не «городской контракт». История должна была начинаться мягче.

На планшете вспыхнул вчерашний набросок: девушка с чемоданом под розовым дождем, лицо не прорисовано, но линия подбородка уже выдавала упрямство. Рэн поморщился и выключил экран.