Виктор Алеветдинов – Скалка против Вселенной (страница 6)

— Вот потому там ничего и не растет.

Филимон усмехнулся, но не сразу.

— Ты вечером-то иди засветло. Агафья, конечно, женщина крепкая, но ночью к ней лучше не стучать.

— Я не дурак.

— Это спорно, но допустим.

Архип вернулся к верстаку, поднял прибор и поставил на полку. Прибор выглядел нелепо и важно: кастрюля блестела боком, колесо торчало, как антенна, медная проволока обвивала радио кривым венком.

— Приемник межгалактической вежливости, — тихо сказал Архип. — Работает. Почти.

— Вот и попроси его, чтоб Агафья была сегодня добрая.

— Агафья добрая. Просто не всем показывает.

Филимон поднял руки.

— Всё, молчу. А то скажу лишнее, оно еще сбудется.

— С тебя станется.

— Сбудется — будешь благодарить.

Архип не ответил. Он достал бумажку еще раз, разгладил на верстаке и зачеркнул все прежние строчки. Потом написал крупно, чтобы не увильнуть:

«Агафья, я пришел не по делу. Я пришел к тебе».

Посмотрел. Покраснел, хотя в сарае никого, кроме Филимона и Жулика, не было.

— Нормально, — сказал Филимон.

— Ты не читал.

— У тебя уши покраснели. Значит, нормально.

Архип сложил бумажку и сунул в карман.

До вечера оставалось несколько часов. Надо было умыться, переодеться, найти приличную шапку — не ту, что с прожженным ухом, — и решить, что взять с собой. С пустыми руками идти к Агафье нельзя. С цветами — смешно, да и где их взять, кроме как с чужой клумбы. С прибором — опасно: она решит, что он пришел ремонтировать космос. Пирожков тоже нести не стоило. У нее свои лучше.

Можно было взять банку меда. Или новый крючок для калитки. Крючок был полезнее, но мед говорил мягче. Архип подумал и решил взять и то и другое. Если не получится сердечно, получится хозяйственно.

Филимон уже уходил, но обернулся у двери.

— Архип.

— Чего?

— Если она тебя прогонит, не шути.

— Почему?

— Потому что с шуткой ты опять спрячешься. А ты сегодня не прячься.

Архип хотел отмахнуться, но слова застряли. Филимон редко говорил без насмешки. Когда говорил, к нему приходилось прислушиваться, как к старой балке: скрипит, но держит.

— Иди уже, философ.

— Пошел. Марсианам привет.

— Передам, если вежливо постучатся.

Филимон ушел. Калитка хлопнула. Жулик снова улегся под верстаком.

Архип остался один. Он выключил свет, потом снова включил, проверил карман с бумажкой, подошел к полке и покрутил колесо приемника. Радио не было включено, но из глубины корпуса вдруг тихо щелкнуло.

Архип замер.

— Филимон?

Ответа не было. Радио молчало. Кастрюля молчала. Колесо неподвижно торчало вверх, похожее на ухо.

Архип постоял, потом усмехнулся.

— Подшутил, старый черт. Небось нитку протянул.

Он обошел прибор, заглянул за полку, под верстак, в пустую кастрюлю. Нитки не нашел. Это его немного разозлило.

— Ладно, — сказал он прибору. — Разберемся потом. Сейчас у меня дела важнее вселенной.

Архип вышел из сарая и запер дверь на крючок. Над околицей темнела туча. Дорога к дому Агафьи была видна между заборами — мокрая, неровная, знакомая до последнего камня. Он провел ладонью по карману, где лежала бумажка, и решительно направился к дому.

Вечером он зайдет к Агафье Ладиной на минутку и поговорит серьезно. А если Вселенная действительно что-то там приняла, пусть подождет. У Архипа Чудина на сегодня была заявка поважнее.

Глава 3. Информационное население

У магазина Матвея Квасова новости не просто обсуждали — их там выращивали. Кто-нибудь приносил маленькое зернышко: «слышали?», «говорят», «видели». Зернышко падало на лавку у крыльца, попадало в хорошие руки, обрастало подробностями, чужими мнениями, личными обидами, погодой, ценой на сахар и к вечеру становилось таким кустом, что под ним можно было спрятать козу.

В тот день зернышко принесла Прасковья Шептунова. Она шла от Агафьи Ладиной быстро, но без суеты: настоящая новость не любит беготни. Если бежать — люди подумают, что пожар. Если плестись — решат, что ничего важного. Прасковья держала правильную скорость: для тревоги, но без паники.

У магазина уже стояли свои. Староста Семен Егорыч подпирал крыльцо плечом и смотрел на дорогу так, будто дорога была виновата перед администрацией. Фельдшер Зинаида Петровна считала в авоське пузырьки с валерьянкой. Матвей Квасов, хозяин лавки, ковырял карандашом в бухгалтерской тетради. Рядом сидели Филимон Балагуров, Прохор с красным носом, две бабки из Нижнего конца и мальчишка Витька, который пришел за хлебом, а остался за информацией.

— Ну? — спросил Филимон, едва Прасковья подошла. — Жива Агафья?

— А с чего бы ей неживой быть?

— Ты к ней ходила с новостью. От твоих новостей некоторые по три дня давление меряют.

— Давление у людей не от новостей, а от непривычки к правде, — сказала Прасковья и поставила пустую банку на лавку. — Агафья пироги печет. Павел с детьми завтра приедет, если дорогу не смоет. Кошка у нее в угол смотрит. Петух с ведром воюет. И вообще, у Чертового Пятачка свет видели.

Последнее она сказала тем же голосом, что и про банку, но все сразу повернулись. Даже Матвей поднял голову от тетради.

— Какой свет? — спросил он.

— Синий. Тонкий. Непонятный.

— Молния? — спросил староста.

— Молния сверху вниз, Семен Егорыч. А этот, говорят, снизу вбок.

Староста нахмурился.

— Снизу вбок — это уже нарушение.

— Чего? — спросил Прохор.

— Порядка.

Филимон хлопнул себя ладонью по колену.

— Ну все. Раз порядок нарушен, надо звонить в район. Пусть пришлют комиссию по боковым молниям.

Семен Егорыч достал из кармана старенький кнопочный телефон и посмотрел на него с тоской.

— А я вот думаю: может, и правда позвонить.

— Кому? — спросила Зинаида.