Виктор Алеветдинов – Скалка против Вселенной (страница 11)
За дверью зашуршало. Кто-то переступил с ноги на ногу. Потом глухо сказал:
— Агафья…
Голос был странный. Сдавленный. Будто говорил человек, у которого на голове ведро, а на душе вина.
Агафья сузила глаза.
— Кто такой?
— Это… я…
— Я у нас много.
Марфа снова зашипела, теперь громче. За дверью что-то звякнуло металлически. Потом по дереву скребнуло — будто кто-то задел косяк чем-то длинным или блестящим.
Агафья вспомнила все сразу: Чертов Пятачок, синий свет, образец человека и Прасковьино «одиноких первыми забирают». Пальцы крепче легли на скалку.
— Имя говори.
Снаружи тяжело вздохнули.
— Агафья, это я… по важному делу…
Слова «это я» прошли мимо. А вот «по важному делу» зацепились. По важному. Ночью. К одинокой женщине. После разговоров о пришельцах.
Агафья подошла к двери боком, не выпуская скалку. У двери было маленькое оконце, кривое, с мутным стеклом. Днем через него падал свет, а ночью в нем можно было увидеть только тень, если тень стояла близко.
Тень стояла. И была она не человеческая.
На голове — огромная меховая шапка, распушенная по бокам. Плечи круглые, будто в двух тулупах. Руки толстые, в рукавицах. Ноги в валенках, шире обычного. За спиной что-то торчало и поблескивало, ловя слабый свет из кухни: то ли железка, то ли антенна, то ли инопланетная лопата.
Фигура наклонилась к стеклу.
— Агафья Ивановна, — пробормотала она. — Ты только не серчай. Я на минутку…
На минутку. Они все так говорят. Сначала на минутку, потом образец человека исчез.
— Ночью порядочные люди по минуткам не ходят, — сказала Агафья.
— Так я… я ж не чужой…
Марфа бросилась под лавку. Это было последней каплей. Кошка Марфа-Полночница не боялась ни собак, ни грозы, ни фельдшера Зинаиды с каплями от блох. Если уж она ушла под лавку, значит, дело нечистое.
За дверью опять звякнуло.
— Я хотел сказать… — Голос сбился. — Агафья, я к тебе не по ремонту. Я к тебе по…
Слово растворилось в шуме ветра. Агафья услышала только «к тебе» и «по…»
— По что? — спросила она.
— По сердечному, — выдохнула фигура.
Сердечному.
Агафья представила пришельца, который явился за ней с сердечным делом, в валенках, с блестящей штукой за спиной. Картина была настолько наглая, что страх у нее мгновенно перешел в злость.
— Сердечные дела днем решают. И без маскарада.
— Какого маскарада? — растерянно спросило оно.
— Снимай шапку.
— Не могу, руки заняты.
Руки заняты. Конечно. Одной держит похитительный прибор, другой — мешок для образцов.
Агафья тихо передвинула засов.
— Значит, так. У нас образцы без спросу не берут.
За дверью повисла пауза.
— Какие образцы?
— Сейчас покажу.
Она распахнула дверь.
Ночной воздух влетел в дом холодом и запахом мокрой травы. На пороге стояло нечто в огромной меховой шапке, старом тулупе, валенках и рукавицах. Лицо пряталось в тени. За спиной действительно поблескивало что-то металлическое: то ли новый крючок, то ли железная палка, то ли деталь от непонятного механизма. В другой руке фигура держала банку, укутанную в тряпку.
— Агафья, это я, Арх…
Он шагнул вперед. Агафья не стала дослушивать.
Скалка пошла в дело быстро, чисто, по-хозяйски. Не со всей силы — Агафья меру знала. Но достаточно, чтобы любой пришелец, районный проверяющий или ночной дурень понял: в этот дом без спросу не входят.
Раздался глухой стук. Фигура охнула, покачнулась, нелепо взмахнула рукавицами. Банка вылетела из руки, звякнула о крыльцо, но не разбилась. Блестящая железка за спиной съехала набок и ударилась о косяк.
— Ох ты ж… — сказал пришелец совсем человеческим голосом.
И сел прямо на порог.
В ту же секунду за деревней вспыхнуло.
Не молния. Молния режет небо сверху вниз и сразу гаснет. Это вспыхнуло низко, за огородами, там, где дорога уходила к Чертовому Пятачку: синее, густое, как свет изнутри стекла. На миг вся кухня стала голубой — печь, стол, пироги под полотенцем, скалка в Агафьиной руке, Марфины глаза под лавкой.
Свет ударил в окна и исчез. Дом остался в темноте.
Сидя на пороге, фигура простонала:
— Агафья… ну зачем же сразу…
Агафья стояла со скалкой и слушала, как у нее в ушах стучит кровь. Голос. Этот голос она знала. Но ночью голоса тоже могли обманывать. Прасковья говорила, что пришельцы продвинутые. Мало ли что они умеют: может, чужими голосами заманивают; может, сначала говорят «Агафья» и «по сердечному», а потом — мешок на голову и в тарелку.
— Не двигайся, — сказала она.
— Я и не двигаюсь, — обиженно ответило с порога. — Я, можно сказать, уже недвижимость.
Уж больно похоже.
Агафья потянулась к фонарю, щелкнула. Желтый свет дрогнул, разлился по сеням и выхватил из темноты нос, седые усы, знакомую морщину между бровями и совершенно несчастные глаза Архипа Чудина.
Архип сидел на пороге, держась рукавицей за шапку. На лбу, под краем меха, уже наливалась шишка.
Агафья замерла.
— Чудин?
— Он самый. Пока еще.
Марфа высунулась из-под лавки, увидела Архипа, посмотрела на Агафью и мяукнула так, будто всю жизнь предупреждала именно об этом.
Агафья опустила скалку.
— Ты чего вырядился?
— Я не вырядился, я утеплился.