Виктор Алеветдинов – Скалка против Вселенной (страница 10)

— Вот и отвечайте издалека.

Обратно шли медленнее, чем пришли. Никто не хотел первым признавать, что стало не по себе, поэтому говорили громче обычного. Матвей обсуждал, сколько могут стоить магнитики. Прохор уверял, что его поросенок умнее некоторых районных специалистов. Филимон рассказывал, что если пришельцы прилетят, он попросит у них аппарат, который молчание измеряет, — и подарит его Прасковье. Прасковья ответила, что Филимону аппарат для измерения совести нужнее.

Возле магазина их встретила тишина. Дверь с табличкой Матвея покачивалась. На крыльце лежал забытый Витькин хлеб.

Староста снова достал телефон.

— Надо перезвонить.

— И что скажете? — спросила Прасковья.

Он подумал.

— Скажу, что подозрительное природное явление находится под наблюдением.

— А про пыль?

— Пыль тоже под наблюдением.

— А про образец человека? — спросил Филимон.

— Про образец человека я в район звонить не буду.

— Почему?

— Потому что я еще хочу дожить до пенсии без справки от психиатра.

Матвей открыл магазин и сразу пошел к прилавку искать чистый картон.

— Что делаешь? — спросила Зинаида.

— Эскиз. Магнитик должен быть круглый. Или тарелкой. Прасковья, как лучше надпись: «Чертов Пятачок — место силы» или «Заворотино: нас почти выбрали»?

— Пиши: «Сначала спросите разрешения у Агафьи», — сказал Филимон.

— Это длинно.

— Зато безопасно.

В этот момент Витька, который стоял на дороге и смотрел в небо, вдруг сказал:

— Смотрите.

Все подняли головы. Над околицей, высоко и чуть в стороне от тучи, тянулась тонкая светящаяся нитка. Не молния: подозрительно прямая. Не самолетный след: яркая до невозможности. Она висела в сером небе, будто кто-то провел иголкой по ткани и оставил светлую стежку.

— Это самолет, — сказал староста.

— Самолетов не слышно, — сказала Зинаида.

— Значит, высоко.

— Или задумался, — сказал Филимон.

Прасковья посмотрела на нитку, потом на дорогу к Агафьиному дому, потом снова на небо.

— Самолет, — согласилась она. — Только задумчивый.

Нитка мигнула и погасла. У магазина сразу заговорили все разом. Матвей схватил карандаш. Зинаида начала считать, сколько у нее валерьянки. Староста набирал район. Филимон улыбался, но уже без прежней легкости.

Прасковья поправила платок и почувствовала: новость выросла. Теперь это был уже не куст, а дерево, и корни его уходили куда-то за околицу, в лысую круглую землю, где пыль ложилась гладким кругом.

Глава 4. Ночной стук

К ночи дом Агафьи Ладиной стал непривычно чистым. Обычно в нем что-нибудь да жило своим хозяйским беспорядком: у печи лежала щепка, на лавке сохла тряпка, в сенях стояло ведро, которое надо бы вынести, но некогда. А тут все было убрано, вымыто, сложено и накрыто. Пироги остывали под полотенцем, постели в горнице ждали внуков, баня была приготовлена, у печи висела скалка, на крючке у двери — фонарь, а на столе стояла чашка, в которую Агафья так и не налила чаю.

Сын с детьми не приехали. Не отменили, нет: Павел звонил еще раз, сказал, что остановятся по дороге у знакомых, переночуют и утром будут. Голос у него был усталый, Алена что-то смеялась на заднем плане, Митька крикнул: «Баб, малиновые не съедай!» Агафья ответила:

— Очень надо мне твои пироги есть. Приезжай — сам давись.

И положила трубку.

После этого она еще полчаса ходила по дому и проверяла то, что уже проверила. Подкинула дров в печь, хотя жара хватало, поправила полотенце на пирогах, заглянула в горницу, убрала с подоконника деревянную машинку, потом поставила обратно. Марфа-Полночница следила за ней из-под стола.

— Не смотри, — сказала Агафья. — Никакой трагедии. Люди в дороге. Завтра приедут.

Кошка моргнула.

— Вот именно.

За окном темнело. Дождь так и не пошел, но небо опустилось низко, тяжелое, как мокрое одеяло. Ветер гонял по двору сухую шелуху. Где-то у сарая Генерал Громыхало вяло возился на насесте и время от времени недовольно булькал во сне.

Агафья заперла дверь, проверила крючок, потом щеколду. Подергала. Держит.

— Нечего тут, — сказала она двери. — Ходить по ночам.

Дверь не возразила.

Она умылась, перекинула косу на плечо и села на кровать. Ложиться не хотелось: если лечь, сразу станет слышно, как тихо в доме. А тишина сегодня была не обычная, печная и теплая, а настороженная. Будто сам дом прислушивался к чему-то за околицей.

«Глупости», — сказала себе Агафья.

Глупостей за день набралось много. Прасковья с пришельцами. Филимон с образцом человека. Архип со своей старой тарелкой. Чертов Пятачок, будь он неладен. Петух, который воевал с ведром и орал не ко времени. Марфа, шипящая в пустой угол. А еще эта дурацкая фраза: одиноких первыми забирают.

Агафья дернула одеяло.

— Забирают они. Нашли багаж.

Она легла, повернулась на правый бок, потом на левый. Встала, пошла на кухню, проверила печную заслонку. Вернулась. Снова легла. На лавке в кухне тихо скрипнула доска.

— Марфа?

Из темноты блеснули желтые глаза. Кошка сидела у двери в сени: спина дугой, хвост трубой, уши прижаты.

— Ты чего?

Марфа не ответила. Она смотрела на дверь.

Агафья спустила ноги с кровати. Пол был холодный. Она нащупала тапки и встала.

— Мышь там, что ли?

Кошка тихо зашипела. Не на мышь. На дверь.

Агафья замерла. В сенях было темно. За сенями — крыльцо, за крыльцом — двор. Двор ночью всегда шумел по-своему: то доска скрипнет, то ветер ведро тронет, то курица на насесте возмутится чужому сну. Но сейчас снаружи было тихо. Чужая тишина стояла у дома и будто ждала, когда ее заметят.

Потом на крыльце что-то тяжело стукнуло. Не в дверь — сначала в ступеньку. Раз. Пауза. Еще раз. Будто кто-то поднимался осторожно, но не умел ходить по-человечески.

Марфа выгнулась сильнее и зашипела так, что у Агафьи по спине пробежал холодок.

— Цыц, — шепнула Агафья.

Сама не знала, кошке или себе. Она взяла со стула платок, накинула на плечи. Потом посмотрела на гвоздик у печи. Скалка висела на месте.

Агафья сняла ее тихо. Рука сразу стала спокойнее. Не то чтобы она боялась. Просто с хорошей скалкой человек лучше думает.

В дверь постучали. Не громко. Даже вежливо. От этой вежливости стало хуже.

— Кто? — спросила Агафья.