Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 9)

— Правда редко помещается в клеточки, Климентина Фёдоровна.

Секретарь вздрогнула от имени, будто его опять достали из дальнего ящика.

— Если вы выйдете за пределы формы, документ может вас не принять.

— Тогда дайте дополнительные листы.

— Дополнительные листы выдаются при обосновании необходимости расширенного высказывания.

— Обоснование: сорока восьми страниц мало, чтобы объяснить живого человека людям, которые называют его проверяемым лицом.

Форма на столе резко выгнула спинку. Серая лента щёлкнула. На первой странице проявилось: «Возражаю против привлечения дополнительных листов до заполнения полного официального наименования формы в шапке каждого приложения».

— Она ревнует, — сказала Алёна.

Климентина устало прикрыла глаза.

— Форма свидетельского пояснения гражданского элемента, временно допущенного к наблюдению по делу ЗВ-10, обладает повышенной чувствительностью к приложениям. Её редко заполняют до конца.

— Почему?

— Обычно люди сдаются на восьмой странице или начинают писать «не знаю» во всех графах. Так безопаснее.

— Значит, сегодня у неё праздник.

Алёна перевернула ещё лист. Там стоял вопрос: «Считаете ли вы, что проверяемое лицо сохраняет способность к беспристрастному запрету?» Она почесала кончиком пера висок и написала: «Запрет без понимания обстоятельств не является беспристрастным. Он является слепым. Ревизор Перьев сохранил способность запрещать опасное, но перестал запрещать живое за то, что оно не помещается в инструкцию».

Форма замолчала. Даже шуршать перестала. Алёна насторожилась.

— Что, не понравилось?

На полях медленно вывелось: «Уточните различие между опасным и живым».

Климентина охнула.

— Она не должна задавать вопросы.

— А я думала, она только этим и занимается.

— Нет. Официальные вопросы утверждены заранее. Самостоятельные уточнения означают, что бланк вступил в содержательный контакт.

Форма подалась к Алёне, как любопытная собака. На полях проступило ещё: «Приведите пример живого, ошибочно признанного опасным».

Алёна посмотрела на эту строку, и раздражение сменилось странной жалостью. Даже бумага здесь, похоже, устала быть клеткой. Ей тоже хотелось понять, что она столько лет заставляет людей вписывать в узкие графы.

— Пример? Пожалуйста. Заворотино. По вашим картам — аномальная точка. По факту — деревня, где бабушка кормит всех, кто боится, дед чинит то, что уже должно было развалиться, петух орёт как начальник караула, а люди держатся друг за друга. Опасно там не потому, что они живые. Опасно становится, когда кто-то пытается закрыть живое без разговора.

Форма впитала слова. Строки потеплели, и серый цвет бумаги стал мягче. Климентина медленно опустилась на стул, занятый папками; папки недовольно хрустнули, но не возразили.

— Я никогда не видела, чтобы форма слушала, — сказала она.

— Может, ей никто нормально не отвечал.

— Здесь отвечают осторожно.

— Осторожность полезна, когда идёшь по льду. А если живёшь на льду триста лет, может, стоит спросить, почему вокруг всё замёрзло.

За дверью прошёл кто-то с тяжёлыми шагами. По матовому стеклу проплыла тень печати. Климентина тут же выпрямилась, но Алёна снова писала.

Она заполняла страницу за страницей. Вопрос о «скрытых чувствах» долго смотрел на неё пустой клеткой. Алёна понимала, чего ждёт форма, комиссия и, может быть, сам город-архив. Чтобы она сорвалась, написала «да» или «нет», дала им удобный ярлык. Тогда Мирона можно было бы не слушать: влюбился, размяк, испортился.

Алёна поставила перо и написала: «Скрытые чувства, если они имели место, не отменяют фактов. Решения ревизора Перьева подтверждаются результатами: предотвращены конфликты, сохранены связи между мирами, снижена враждебность к ведомству. Попытка заменить анализ решений анализом чувств является уходом от существа дела».

Форма вздохнула. Настоящим бумажным вздохом.

На соседнем листе появился новый вопрос, которого в печатном тексте не было: «А если чувства влияли на смелость принимать верные решения?»

Алёна замерла. Климентина подалась вперёд.

— Это уже совсем самовольное уточнение.

— Пусть уточняет.

Алёна снова увидела Мирона в зале: без печати, один среди портретов, но всё равно наклоняющийся за её голосом. Он боялся. Она это видела. И всё равно поднял лист.

— Тогда, — сказала она медленно и записала вслух, — надо оценивать не наличие чувств, а качество решений. Чувства могут мешать, если человек ради них врёт. А могут помочь, если из-за них он перестаёт прятаться за удобную жестокость.

Перо остановилось. Сердце било неприятно громко. Она не хотела, чтобы эта бумажная хитрюга вытащила из неё то, что она сама ещё не решилась произнести Мирону. Не здесь, не так, не в форме, которая обязывает уважительно употреблять полное название.

Форма, однако, не давила. Она тихо шуршала, будто думала. Потом придвинула к Алёне последнюю страницу. Там все клетки были пустые. Заголовок сам собой изменился: «Дополнительные обстоятельства, которые свидетель считает существенными».

Климентина прошептала:

— Это хорошая страница. Её обычно не замечают.

— А зря.

Алёна написала: «Существенно, что ревизор Перьев не отказывался от порядка. Он пытался вернуть порядку смысл. Если ведомство считает это непригодностью, значит, проверять надо не ревизора».

Климентина побледнела.

— Последнюю фразу могут признать нападением на учреждение.

— А как её признать просьбой учреждению вспомнить себя?

Секретарь помолчала, потом аккуратно подала ещё один лист.

— Так и напишите. Только без слова «нападение».

Форма возмущённо затрепетала.

«Дополнительный лист должен быть присоединён только после полного официального обращения к форме», — вывела она.

Алёна устало посмотрела на первую страницу.

— Уважаемая форма свидетельского пояснения гражданского элемента, временно допущенного к наблюдению по делу ЗВ-10, не вредничайте. У нас человек без печати сидит.

Листы примолкли. Потом серая лента сама распустилась, принимая приложение. Климентина приложила ладонь ко рту, чтобы не выдать улыбку.

— Вы её уговорили.

— У меня бабушка скалку уговаривает вести себя прилично. Бумага — это ещё мягкий случай.

Алёна исписала дополнительный лист и только тогда поняла, как устала рука. В комнате пахло чернилами, остывающими пирожками и слабой пылью. За матовым стеклом кто-то снова прошёл, но уже не остановился.

Климентина собрала страницы, хотела выровнять стопку, однако форма не далась. Она сама перелистнулась к середине и выдвинула чистый промежуток между вопросами.

— Что ещё? — спросила Алёна.

На бумаге медленно проявилась строка: «Свидетель избегает прямого ответа на вопрос о личной привязанности».

— Потому что вопрос не относится к делу.

Форма вывела: «Комиссия считает иначе».

— Комиссия пусть сначала научится отличать пирожок от преступления.

Строка не исчезла. Напротив, под ней появилась новая: «Бланк считает, что мотив может объяснить настойчивость свидетеля».