Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 11)

— Она указала на обстоятельства, которые ведомственные схемы не учитывали.

— Именно. Заворотино учит чиновников сомневаться, а сомнение — дырка в регламенте.

— Сомнение может предотвратить ошибку.

— Оно может задержать запрет. А задержанный запрет иногда равен катастрофе.

Сухопечатный сказал это без нажима, и оттого Мирону стало труднее возражать. Он знал: не все запреты бессмысленны. Он сам видел миры, где медлили долго. Видел порталы, которые разрастались, потому что кто-то пожалел закрыть маленькую трещину. Видел добрые намерения, после которых приходилось эвакуировать целые улицы. Порядок был нужен. Регламент был нужен. Но в Заворотино он впервые понял: запрет, поставленный слепо, тоже может стать катастрофой.

— Отдел сухих запретов не наказывает, — сказал Сухопечатный. — Он освобождает служащего от лишнего. Здесь не нужно нравиться, объяснять, утешать, принимать во внимание неучтённое. Здесь вы снова станете полезны.

— Полезен кому?

Чёрная печать на груди регламенторa повернулась.

— Мирам, которым угрожают отклонения.

— Или ведомству, которому угрожают вопросы?

Слова вышли раньше, чем Мирон успел облечь их в допустимую форму. В Заворотино Алёна, наверное, сказала бы: «Наконец-то». Здесь кабинет стал холоднее.

Сухопечатный не рассердился. Он подошёл к окну и глянул на глухую стену так, будто за ней был вид.

— Вы считаете это жестокостью, потому что заражение уже изменило вашу меру. Но подумайте как ревизор. Заворотино — прецедент. Если разрешить одному населённому пункту оправдывать нарушения человеческими обстоятельствами, другие потребуют того же. Лешие будут просить исключений по тоске. Домовые — по привычке к подъезду. Драконы — по стеснительности. Брачные агентства между мирами начнут ссылаться на взаимность.

— А если обстоятельства реальны?

— Реальность обстоятельств не делает их безопасными.

Мирон отвернулся от таблички на двери. Взгляд снова упал на стол, на подставку для печати, на узкое кресло. Всё здесь было устроено так, чтобы человек не ошибался, потому что ему не оставляли места для движения. Запрет без лишнего движения. Кабинет без лишнего вида. Должность без лишнего человека внутри.

В кармане мундира что-то шевельнулось.

Мирон вздрогнул и сунул руку внутрь. Футляр Архипа был тёплым. Ручка, которую он не открывал, каким-то образом выбралась из футляра и упиралась пером в подкладку. Он почувствовал лёгкое царапанье у ребра.

Сухопечатный повернул голову.

— Что у вас?

— Пишущий прибор.

— Сертифицированный?

— Нет.

— Следовало сдать при входе.

— Я не был уведомлён.

Ручка царапнула сильнее. Мирон прижал ладонь к карману, но поздно: на внутренней стороне мундира проступили буквы. Он не видел их, но чувствовал, как чернила ложатся через ткань, будто кто-то пишет прямо по коже.

Сухопечатный сделал шаг ближе.

— Извлеките предмет.

Мирон достал ручку. Медное колечко тускло блеснуло. Ручка выглядела безобидно, даже грубовато: архиповская вещь, собранная не для красоты, а чтобы работала. Но на подкладке мундира чётко проявилась фраза. Мирон опустил взгляд.

«Я не хочу сюда».

Буквы были неровные, упрямые, совсем не его служебный почерк. От этого стало хуже. Служебный почерк он мог бы объявить ошибкой руки. Эти слова были как чужое честное свидетельство изнутри.

Сухопечатный прочитал. На лице его ничего не изменилось.

— Интересный артефакт. Примитивный, но целевой. Заворотинского происхождения?

— Подарок Архипа Чудина.

— Самодельный инженер. Ещё один источник нестандартизированных решений.

— Он помогал стабилизировать аномалии.

— Он чинил то, что следовало изолировать. Разница существенна.

Мирон большим пальцем потёр подкладку. Чернила смазались, и на миг показалось, что фраза исчезла. Но стоило убрать руку, буквы проступили снова, темнее прежнего.

«Я не хочу сюда».

Сухопечатный смотрел на надпись с сожалением.

— Вот почему вам необходим этот отдел. Внутреннее сопротивление ещё говорит языком желания. Это лечится. Сначала желания признаются нерелевантными, затем перестают мешать. Через год вы будете благодарны.

— За что?

— За тишину.

Мирон сжал ручку. Слова Сухопечатного были страшны не грубостью, а тем, что в них была логика. Тишина выглядела безопасной. Без Алёниных вопросов, без Агафьиной скалки, без Архиповых самоделок, без живых протоколов, которые спорят с автором. В тишине можно не ошибаться так заметно. Можно ставить запреты вовремя. Можно снова стать тем, кем его учили быть.

Но почему-то вместе с этой мыслью пришла другая: если он станет таким, Алёна посмотрит на него один раз и всё поймёт. Не осудит громко, не устроит сцену. Просто увидит, что из человека вынули живое и оставили должность. От этой возможности стало холоднее, чем от белого зала.

— Вы называете Заворотино заражением, — сказал Мирон. — Но оно не заставляло меня нарушать. Оно заставляло меня объяснять себе, зачем я исполняю правило.

— Правило не обязано объясняться перед каждым чувством.

— Перед чувством — нет. Перед последствиями — обязано.

Сухопечатный медленно подошёл к столу и развернул красную папку. Из неё выдвинулся документ на плотной бумаге. Вверху стоял герб ведомства, ниже — уже знакомое Мирону имя новой должности.

— Вам предлагается не наказание, а повышение. Старший ограничитель межмировых отклонений. Право закрывать нестабильные точки без длительного согласования. Собственный сектор. Восстановление репутации. Дело ЗВ-10 будет квалифицировано как временное внешнее воздействие, успешно преодолённое.

Мирон глядел на документ. Строки были выровнены безупречно. Печати стояли на местах. Карьерная траектория, которую ему когда-то прочили наставники, вдруг легла перед ним как ровная дорога. Только дорога вела к окну с глухой стеной.

— Условия? — спросил он.

Сухопечатный не улыбнулся. Ему и не требовалось.

— Признать решения по Заворотино ошибочными в части человеческого фактора. Отказаться от дальнейшего взаимодействия с аномальным населённым пунктом без надзора Отдела сухих запретов. Передать все живые протоколы на очистку. Прекратить неформальный контакт с гражданкой Алёной Ладиной как с установленным фактором нестабильности.

Ручка в ладони Мирона дёрнулась так резко, что он едва её не уронил.

— Прекратить контакт, — повторил он.

— Неформальный. Процессуальный, если понадобится, будет осуществляться через комиссию.

— Она не дело.

— Здесь всё становится делом, если влияет на решение.

Мирон хотел сказать несколько вещей. Что Алёна не воздействие. Что Заворотино не зараза. Что живые протоколы не мусор для очистки. Но каждое слово, сказанное сейчас, ляжет в папку, и Сухопечатный это знал.

Ручка снова уткнулась в подкладку. Мирон не смотрел вниз, но почувствовал, как поверх старой фразы появляются новые чернильные движения. Сухопечатный тоже заметил.

— Ваш прибор продолжает самовольную фиксацию.

Мирон медленно раскрыл край мундира. Под прежними словами проступила вторая строка: «Не отдавай её им».

Сердце сбилось так резко, что на мгновение он забыл дышать. «Её» — не печать, не должность, не службу. Ручка писала то, чего рука боится. А он боялся этого: что здесь Алёну превратят в фактор, обстоятельство, приложение, а он, ради спасения карьеры, согласится на эти слова.

Сухопечатный прочитал строку и впервые нахмурился.