Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 12)

— Заворотинские артефакты склонны к излишней драматизации.

— Возможно.

— Вы понимаете, что отказ осложнит ваше положение?

— Понимаю.

— Тогда подпишите проект согласия. После подписи гражданка Ладина будет освобождена от дальнейшего участия в деле как несущественный раздражитель.

Мирон поднял взгляд.

— Как кто?

— Несущественный раздражитель. Это мягкая формулировка.

В этот раз холод внутри Мирона сдвинулся, уступая место чему-то более опасному. Не вспышке — вспышки легко фиксировать. Это было тихое упрямство, похожее на то, с каким Алёна вставила скалку в служебный портал. Мирон посмотрел на документ, на должность, на стену за окном, на свою погасшую печать. Потом положил ручку Архипа рядом с проектом согласия, но не взял её для подписи.

— Мне необходимо время для рассмотрения.

Сухопечатный изучал его несколько секунд.

— Время выдаётся тем, кто уже решил правильно.

— Тогда оформите это как задержку окончательного запрета.

— Вы начали говорить их языком, Перьев.

— Я всё ещё говорю вашим. Просто задаю вопрос до подписи.

Чёрная печать на груди регламенторa молчала. Потом Сухопечатный закрыл папку, оставив документ на столе.

— До завтрашнего слушания. После показаний ваших живых протоколов предложение может быть отозвано. Или ужесточено.

Он направился к двери, но у самой таблички остановился.

— Подумайте трезво. Ведомство не требует от вас предательства. Только отказа от заражённых привязанностей. Заворотино, гражданка Ладина, пироги, самодельная ручка — это временные отклонения. Должность останется, когда они исчезнут.

Дверь открылась перед ним без звука. Сухопечатный вышел, и белый кабинет снова стал тихим. Мирон остался один перед столом, где лежал проект повышения. На двери всё ещё висела табличка с его именем и чужой должностью. В окне была стена.

Он провёл пальцем по подкладке, пытаясь стереть вторую строку. Чернила размазались, но тут же собрались обратно: «Не отдавай её им». Ниже, медленно и неровно, ручка вывела третье, совсем короткое: «И себя тоже».

Мирон закрыл глаза. Завтра его живые протоколы дадут показания. Сегодня ему предлагали спасение ценой того, что он должен был назвать живое заражением. А где-то за стенами, коридорами и формами Алёна, наверное, спорила с сорока восьмой страницей и не знала, что её попытались включить в условия его повышения как пункт отказа.

Глава 7. Пирожок как вещественное доказательство

Алёну отпустили из комнаты письменных свидетельств не сразу. Сначала форма свидетельского пояснения трижды пересчитала собственные страницы, обиженно потребовала, чтобы её несли ровно, и потом позволила Клементине Скобкиной поставить на первой странице отметку: «Принято к предварительному опасению». Алёна хотела уточнить, чем опасение отличается от рассмотрения, но горло после истории с изъятым голосом всё ещё царапало, а рука болела от письма так, будто она не форму заполняла, а копала картошку на всю Заворотинскую улицу.

Климентина проводила её до коридора и сунула в ладонь узкий серый талон.

— Вам назначен перерыв до вызова комиссии. Столовая находится по направлению умеренного голода.

— А Мирон?

Секретарь поправила воротник, хотя он и так сидел ровно.

— Проверяемое лицо находится на индивидуальном ознакомлении с карьерной возможностью.

— Это звучит хуже, чем допрос.

— Ведомство считает, что слово «допрос» создаёт ненужную честность.

Алёна сжала талон. Красная бирка на её рукаве мигнула, будто тоже запомнила формулировку.

— Его хотя бы не… — Она не договорила, потому что не знала, чего именно боится. Что Мирона заставят подписать? Что запрут? Что высушат до состояния тех портретов, у которых на лицах даже пыль лежала по инструкции?

Климентина оглянулась на пустой коридор и сказала тише:

— В Отдел сухих запретов не ведут для беседы. Там показывают людям, кем они станут, если перестанут спорить с приказом.

— Значит, мне надо туда.

— Вам сейчас нельзя. Ваша бирка после письменного свидетельства горит в режиме наблюдения. Ещё один самовольный проход — и вас признают ходячим нарушением.

— А сейчас я кто?

— Пока — сидячее сомнение.

Алёна невольно фыркнула, и Климентина испуганно улыбнулась уголком губ, будто совершила должностное преступление. Потом быстро отступила, прижала к себе форму свидетельства и ушла, а Алёна осталась в коридоре одна — с талоном, сумкой и ощущением, что где-то рядом из Мирона пытаются сделать удобную табличку.

Направление умеренного голода оказалось узким переходом без окон. На стенах висели указатели: «К питанию без отвлечения», «К восполнению служебной энергии», «К месту допустимого пережёвывания». Последний Алёна перечитала дважды и решила, что Агафью сюда надо привезти хотя бы на час, чтобы ведомство услышало нормальное слово «обед».

Столовая открылась неожиданно широко. Это был длинный зал с серыми столами, серыми подносами и такими же серыми служащими, которые сидели по одному, не поднимая глаз. Вместо запаха еды стояла аккуратная пустота. На раздаче висели таблички: «Суп канцелярский прозрачный», «Каша без эмоциональных примесей», «Сухарь нейтральный, категория Б», «Чай без запаха, чтобы никого не отвлекать». Чуть ниже виднелась приписка: «Соль выдаётся под подпись при наличии обоснованной потребности».

Алёна взяла поднос. Поднос тут же ожил, выдвинул маленький язычок бумаги и спросил: «Цель питания?»

— Не упасть, — сказала Алёна.

Поднос подумал и выдал: «Формулировка недостаточно служебна».

— Поддержание организма в состоянии, пригодном к спору.

Поднос удовлетворённо дрогнул и повёл её к раздаче.

За стойкой стоял повар в колпаке без складок. Он налил ей в миску прозрачный суп, в котором плавала одна морковная точка, похожая на запрещённую радость. Потом положил кашу, серую и гладкую, как мокрый картон, и поставил стакан чая. Чай ничем не пах.

— Компот есть? — спросила Алёна.

— Жидкость воспоминательная, слабая, — ответил повар.

— Из чего?

— Из допущенных воспоминаний.

— Тогда не надо. Вдруг у вас там опять три века очереди.

Повар не понял шутки, но табличка «Жалобы на вкус подаются после утраты вкуса» слегка качнулась, словно ей понравилось.

Алёна села у стены. Бирка на рукаве приклеилась к краю стола, проверяя, не собирается ли она сбежать. Она попробовала суп. Вода. Не плохая и не хорошая — просто вода, которой приказали изображать первое блюдо. Каша оказалась такой осторожной, что ложка входила в неё без звука. Алёна поставила прибор на край подноса и достала из сумки один Агафьин пирожок.

Она не собиралась устраивать революцию. Просто сил не было есть эту ведомственную тишину. Пирожок был завёрнут в полотенце, ещё тёплый, с румяным боком и маленькой трещинкой, из которой выглядывала капуста. Стоило Алёне развернуть его, запах пошёл по столовой сразу, без разрешения, без талона, без уточнения цели. Он был тёплый, масляный, с луковой сладостью и печным дымком, таким домашним, что серые столы будто стали ниже.

За соседним столом чиновник с длинными пальцами замер с ложкой на полпути. Другой, худой и гладкий, как обложка папки, сделал вид, что ничего не почувствовал, но нос у него сам повернулся к Алёне. Поднос под её миской тихо вздохнул.

— Нецелевой аромат, — прошептал кто-то у окна.

— Не подтверждаю, — ответил другой служащий, не отрывая глаз от пирожка. — У меня служебный насморк.

Седая женщина в мундире хранителя входящих жалоб подняла голову.

— Это чем пахнет?

— Нарушением, — строго сказал чиновник напротив.

— Нет, — сказала женщина после паузы. — У бабушки в деревне так пахло, когда она пироги с капустой пекла и ругалась на деда, что он опять сено под дождём оставил.

Сама испугавшись сказанного, она прикрыла рот ладонью. На её нагрудной табличке значилось: «Жалобы входящие, сектор повторного недовольства». Табличка моргнула и на секунду изменилась: «Нина». Женщина глянула вниз, увидела имя и быстро прикрыла его салфеткой.

Алёна откусила пирожок. Тесто было мягким, капуста — чуть сладкая, с яйцом и перцем. В голове стало яснее. Мирон где-то в Отделе сухих запретов, она здесь, ведомство боится запаха, значит, запах надо использовать.