Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 10)

Климентина шёпотом сказала:

— Она уже не враждебна. Она пытается понять.

Алёна положила перо. Ей стало обидно до злости. Не на форму — на весь этот город шкафов, печатей и ровных лиц, где простой человеческий поступок надо было оправдывать сорока восемью страницами, а чувство становилось уликой.

— Моя настойчивость объясняется тем, что Мирона хотят наказать за то, что он поступал правильно, — сказала она.

Форма шевельнула верхним листом: «Только этим?»

Алёна услышала, как сама сглотнула. Перед глазами возникли не великие сцены и не красивые слова, а мелочи: как Мирон краснел от Прасковьиных намёков; как пытался не улыбаться, когда Громыхало объявлял тревогу; как в Заворотино держал чашку двумя руками, будто боялся согреть пальцы без разрешения; как сегодня поднял её голос с пола.

— Этого достаточно, — сказала она.

Форма долго молчала. Потом на чистом месте, крупнее всех прежних строк, вывела новый вопрос — не печатный, не комиссионный, а свой собственный, почти робкий и потому самый опасный: «А вы его любите?».

Глава 6. Отдел сухих запретов

Мирона повели не сразу. После предварительной сверки он час стоял в узком коридоре между двумя шкафами, которые время от времени вздыхали пылью и меняли таблички местами. На одном сначала значилось «Ожидание», потом «Выдерживание», а затем появилось честное: «Временное обездвиживание проверяемого лица». Мирон прочитал, сделал вид, что не заметил, и сжал в ладони погасшую печать так крепко, что круглый край отпечатался на коже.

Дверь, за которой осталась Алёна, была рядом, но добраться до неё не давали две вежливые бронзовые планки. Из-за двери не доносилось ни звука. Это тревожило сильнее, чем шум. Мирон представлял, как ей выдают очередную форму, как её красная бирка светится на рукаве, как она сначала сердится, потом прикусывает губу и всё равно находит способ повернуть бумагу против бумаги. Он видел это и оттого чувствовал себя ещё беспомощнее: без печати он не мог запросить сведения о её статусе.

Из стены выехала узкая подставка. На ней лежал листок: «Проверяемое лицо приглашено для ознакомления с корректирующей карьерной возможностью». Ни подписи, ни печати. Значит, отказ не предусматривался.

— Приглашено, — сказал Мирон вслух, чтобы услышать собственный голос. — Не доставлено.

Шкаф слева шевельнул ящиками.

— Формулировка утешительная, но несущественная.

Мирон повернулся к нему.

— Шкафы не участвуют в процессуальном сопровождении.

— Участвую как мебель с опытом, — сухо ответил шкаф и замолчал.

В конце коридора появился служащий в бесцветном мундире. Лица у него будто не хватало: нос, рот и глаза были на месте, но всё вместе не запоминалось. Он подошёл ровным шагом, не глядя по сторонам.

— Ревизор Перьев. Следуйте.

— Куда?

— В Отдел сухих запретов.

Название прозвучало так, будто кто-то открыл пустой чулан. Мирон положил погасшую печать под мундир, туда, где она всегда висела у сердца, и пошёл за служащим. Коридор сам вытянулся перед ними, сдвигая стены. На развилках двери раскрывались без скрипа, только сухо щёлкали замками. Чем дальше они шли, тем меньше становилось запахов. Сначала исчезли чернила, потом пыль, потом слабый след пирожков из Алёниной сумки, который, казалось, ещё держался на рукаве Мирона. Воздух стал ровным, стерильным и неприятно чистым.

Служащий остановился перед матовой аркой. Над ней висела табличка: «Отдел сухих запретов. Вход лицам с избыточной внутренней погодой ограничен».

— Внутренней погодой?

— Волнением, сомнением, личной привязанностью, преждевременной жалостью, поздним раскаянием, несанкционированной радостью, — перечислил служащий без интонации. — В просторечии — погодой.

— Я допущен?

— Вас намерены высушить до допуска.

Арка раскрылась.

За ней был большой зал, белый до рези в глазах. Не было ни скамеек, ни столов, ни обычных рабочих мест. Вместо них ровными рядами стояли узкие подставки для печатей, похожие на пюпитры. У каждой подставки находился служащий. Кто-то стоял прямо, положив ладони на деревянный край, кто-то почти не отличался от самой подставки: плечи заострились, шея вытянулась, лицо стало плоским, как оттиск.

В зале не разговаривали. Служащие произносили короткие запреты. Один сказал: «Недопустимо». Второй ответил: «Отклонить». Третий, не поднимая глаз, добавил: «Закрыть до выяснения, выяснение не назначать». Голоса не сталкивались, а ложились друг на друга ровными сухими полосами.

Мирон замедлил шаг. Он знал об этом отделе, разумеется. На занятиях его называли высшей формой служебной нейтральности. Туда переводили тех, кто умел отсекать опасное без колебаний. В учебниках писали: «Сухой запрет сохраняет миры от разливов хаоса». Но в учебнике не было запаха пустоты, не было людей без стульев, не было лиц, которые постепенно забывали, зачем им выражение.

У ближайшей подставки стояла женщина с идеально ровным пробором. Её глаза скользнули по Мирону и ничего не отразили.

— Вы сегодня особенно невыразительны, — сказал сопровождающий ей.

Женщина едва заметно выпрямилась.

— Благодарю. Я работала над этим.

С соседней подставки мужчина с прозрачными бровями повернул голову.

— У вас осталось лёгкое личное очертание в области подбородка.

— Исправлю к концу недели, — ответила женщина.

Мирон почувствовал, как пальцы сами потянулись к погасшей печати. Это движение заметил сопровождающий.

— Личная печать временно неактивна. В Отделе сухих запретов её отсутствие облегчает привыкание.

— Я не переведён в отдел.

— Пока нет.

Слово «пока» повисло между ними, как крючок. Мирон заставил себя идти дальше. В дальнем конце зала белая дверь открылась в кабинет. Там стоял стол, высокий шкаф, подставка для печати и кресло. Кресло было, но такое узкое и прямое, что сидеть в нём можно было по распоряжению. Окно выходило на глухую стену. Стена стояла близко, без трещин, без пятен, без неба.

На двери висела табличка: «Мирон Перьев, старший ограничитель межмировых отклонений». Буквы были чёрные, свежие, будто их написали не заранее, а только что, в ту минуту, когда Мирон вошёл.

— Ошибка, — сказал он. — Должность мне не предлагалась и не присваивалась.

— Таблички карьерной вероятности появляются до решения, если решение признано целесообразным.

— Кем признано?

— Теми, кто не сомневается.

Мирон подошёл к окну. Снаружи была стена. Никакой улицы, никакого движения, даже резолюции не проплывали по небу. Если смотреть долго, можно было забыть, что где-то существует Заворотино с кривыми заборами, Чёртовым Пятачком, петухом, который орёт о романтической тревоге, и Алёной, которая спорит с дверями так, словно двери обязаны были стать лучше.

— Кабинет соответствует вашей потенциальной функции, — сказал сопровождающий. — Отсутствие отвлекающего вида. Повышенная звукоизоляция. Подставка для печати с фиксацией руки. Стена для внутренней дисциплины.

— Для чего фиксация руки?

— Чтобы запрет ставился без лишнего движения.

Мирон обернулся. В проёме появился Аристарх Сухопечатный. Он вошёл без сопровождения, и белый зал за его спиной будто стал ещё тише. Чёрная печать на груди не блестела, а втягивала свет.

— Благодарю, — сказал он сопровождающему.

Тот склонил голову и исчез. Дверь закрылась. Мирон остался с Сухопечатным в кабинете, где табличка называла его другим человеком.

— Вы показываете мне угрозу? — спросил Мирон.

— Возможность, — ответил Сухопечатный. — Угрозы показывают тем, кто способен испугаться и отступить. Вам показывают будущее, в котором ваши достоинства будут сохранены от дальнейшего повреждения.

— Мои достоинства?

— Точность, дисциплина, способность к холодной оценке. Вы были перспективным ревизором, Перьев. В ряде отчётов — образцовым. До Заворотино.

Мирон молчал. Сухопечатный прошёл к столу и положил на него красную папку дела ЗВ-10. Папка не шелохнулась. В его руках живые документы, казалось, боялись проявлять характер.

— Ваша ошибка не в слабости, — продолжил регламентор. — Слабые ломаются быстро. Вы сопротивлялись. Но аномальная среда Заворотино действует не через прямое нарушение, а через бытовую подмену смысла. Пирог вместо протокола. Разговор вместо санкции. Сочувствие вместо дистанции. Гражданка Ладина вместо независимой оценки.

Мирон почувствовал, как внутри сжалось при её имени.

— Гражданка Ладина не подменяла мою оценку.

— Разумеется. Она всего лишь присутствовала, возражала, глядела, задавала вопросы, заставляла вас объяснять решения живым языком. Самое опасное воздействие всегда выглядит как помощь.