Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 8)

— Прошу внести кусание в повестку!

Сухопечатный встал. За ним синхронно поднялись оба чиновника. Линия на полу перед Алёной погасла, и вместе с ней к ней вернулся голос. Она шагнула к Мирону, но между ними выросла тонкая серая перегородка.

— Мирон!

Он повернулся. Её голос был хриплым, будто бумага вернула его не целиком.

— Всё в порядке, — сказал он.

И понял, что это неправда. Не потому, что боялся за себя. А потому, что, произнося эти слова без печати, без права решения и под взглядами идеальных ревизоров, он впервые ясно ощутил: здесь он никто. А завтра его собственные протоколы должны были выйти и объяснить ведомству, когда он начал становиться человеком.

Глава 5. Свидетельство на сорока восьми страницах

После предварительной сверки Алёну вывели не в коридор, а в небольшую комнату с низким потолком и тремя стульями, из которых два были заняты папками. Голос к ней вернулся, но горло ещё саднило, словно она наглоталась бумажной пыли. За матовым стеклом оставался зал, где у Мирона погасла печать, а в голове у Алёны всё ещё стояло это сухое «проверяемое лицо», будто человека можно было взять, обвести красным карандашом и временно отменить.

Она села на свободный стул, поставила сумку с пирожками к ногам и только тогда заметила, что на столе перед ней лежит бланк. Вернее, не бланк, а целая стопка, скреплённая серой лентой. На первой странице значилось: «Форма свидетельского пояснения гражданского элемента, временно допущенного к наблюдению по делу ЗВ-10». Ниже мелким шрифтом было добавлено: «Полное название формы обязательно к уважительному употреблению».

Алёна потёрла горло и хрипло сказала:

— Ещё бы отчество ей дали.

Стопка зашуршала и приподняла верхний угол, словно оскорблённая птица. На полях проступила строка: «Форма свидетельского пояснения гражданского элемента, временно допущенного к наблюдению по делу ЗВ-10, не нуждается в отчестве, поскольку обладает номером».

— Поздравляю, — сказала Алёна. — У вас тут даже бумага с характером.

Дверь отворилась, и вошла Климентина Скобкина. Серый воротник у неё снова был застёгнут ровно, но на губах осталась крошка пирожка, которую она, видимо, не заметила. В руках секретарь держала чернильницу, три пера и маленькую дощечку с песком для просушки.

— Вам предоставлена возможность дать письменное свидетельство, — сказала она привычным канцелярским голосом. — Устное участие временно ограничено из-за некорректного поведения вашего голоса в зале предварительной сверки.

— Это мой голос вёл себя некорректно?

— Он покинул пределы допустимой интонации.

— Его превратили в лист бумаги и уронили на пол.

Климентина отвела глаза.

— Именно поэтому письменная форма считается для вас более безопасной.

Алёна взяла верхний лист. На нём было сорок восемь клеточек, семь предупреждений и один вопрос, который захотелось зачеркнуть вместе со столом: «Опишите степень личного участия в размягчении проверяемого лица».

— Это что значит?

— Отвечайте по существу.

— По существу это значит, что у вас вопрос как мокрая тряпка. Размягчение кого? Мирона? Он не сухарь.

Форма зашуршала обиженно. Во второй строке проявилось: «Просьба избегать сравнений с хлебобулочными изделиями, не внесёнными в материалы дела».

— А пирожки внесены?

— К сожалению, да, — тихо сказала Климентина. — Как вещественное обстоятельство с запахом.

Алёна перевернула страницу. Там шли вопросы один другого лучше: «Содержали ли ваши взгляды скрытые чувства?», «Сколько раз проверяемое лицо меняло служебную интонацию в вашем присутствии?», «Предлагали ли вы ему чай, совет, поддержку или иные способы незаконного утепления?», «Считаете ли вы фразу “так будет справедливо” признаком профессионального распада?»

Она подняла взгляд на Климентину.

— Вы правда хотите, чтобы я это заполнила?

— Не я. Система.

— А вы?

Секретарь задержалась у двери. Её пальцы сжали дощечку с песком.

— Я хочу, чтобы ваши ответы не признали неформатными до того, как их кто-нибудь прочитает.

В этой фразе было больше помощи, чем во всех пропусках ведомства вместе взятых. Алёна выдохнула, взяла перо и села ровнее. Ругаться хотелось так, что язык сам просился в бой. Но Мирона сейчас судили не за то, что кто-то громко возмутился. Его судили за решения. Значит, защищать надо было решениями.

— Ладно, — сказала она. — Будем играть по вашим клеточкам. Только клетки потом пожалеют.

Первый вопрос она перечитала дважды и написала: «Личное участие отсутствовало в форме принуждения. Присутствовало в форме наблюдения за фактами. Проверяемое лицо принимало решения самостоятельно». Форма дрогнула, будто ожидала признания в романтическом заговоре и не получила.

Во второй строке Алёна добавила: «Если под “размягчением” подразумевается способность различать виновного и испуганного, опасность и растерянность, нарушение и просьбу о помощи, то указанное качество следует считать профессиональным улучшением».

Перо заскрипело. Клеточка попыталась сузиться, но чернила легли. Алёна придвинула лист ближе.

На вопрос о взглядах она написала: «Взгляды не являлись средством воздействия. В ряде случаев я смотрела на ревизора Перьева, потому что он был единственным представителем ведомства, готовым слушать до конца». Потом зачеркнула «единственным» и написала над ним: «первым встреченным мной». Не надо было обижать будущих союзников раньше времени.

Климентина подошла ближе.

— Вы отвечаете не по шаблону.

— Зато по делу.

— Шаблон легче провести через комиссию.

— Легче не значит честнее.

Форма тихонько кашлянула полями. На следующей странице вопрос сам выдвинулся вперёд: «Укажите эпизоды, в которых проверяемое лицо отказалось от санкций». Алёна окунула перо и впервые за всё утро почувствовала не злость, а работу.

Она написала о городских домовых, которых Мирон не выслал обратно в подвальные щели, а заставил сесть за стол с жильцами. Не «допустил нарушение границы», как значилось бы в ведомстве, а предотвратил войну подъезда с домом. Написала о брачном агентстве Бабы-Яги, где Мирон мог закрыть всё одним запретом, но дал время составить договоры, чтобы водяной не затопил огненную девицу, а домовой не украл лифт из ревности. Написала о Заворотино, где портал не закрыли силой, потому что силой можно было разорвать деревню надвое.

Форма сначала сопротивлялась. Поля сдвигались, клетки косились, заголовки пытались вырасти поверх текста. Алёна прижимала лист ладонью и писала дальше, мелко, быстро, без украшений. Не «Мирон хороший», не «он не виноват», а: «В результате решения спасены», «угроза снижена», «пострадавших нет», «конфликт урегулирован без разрушения».

Климентина молча пододвинула чернильницу ближе.

— Вот, — сказала Алёна, не поднимая головы. — Смотрите. Тут спрашивают: «Принимал ли проверяемый пищевые объекты от местных жителей?» Пишу: «Да. После этого местные жители переставали воспринимать ведомство как карательную дыру в воздухе и начинали разговаривать». Это нарушение или рабочий метод?

— Формально пищевые объекты не предусмотрены методикой.

— Значит, методика голодная.

На краю стола стояла маленькая печать для отметки страниц. Она повернулась к Климентине и сама поставила на пустом листе бледный оттиск: «Требует рассмотрения». Климентина испуганно накрыла её ладонью.

— Не надо при ней, — прошептала она печати. — Нас обеих сошлют в отдел скобок.

Алёна впервые за день улыбнулась.

— У вас печати тоже думают?

— Они фиксируют.

— Сейчас она сочувствует.

— Это не доказано.

— Зато видно.

Климентина быстро оглянулась на дверь и сказала тише:

— Не пишите так живо. Комиссия может признать ответы неформатными.

— Что значит неформатными?

— Слишком конкретными. Ведомство любит общие формулы. Они легче хранятся, меньше пахнут и не требуют решения.

Алёна отложила перо. Перед глазами всплыл Мирон, поднимающий с пола её бумажный голос. Не эффектный жест, не подвиг на площади. Просто наклонился и поднял. Именно поэтому ей сейчас нельзя было писать пусто.