Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 7)

— Пункт четвёртый. Ревизор Перьев принимал пищевые объекты от Агафьи Ладиной без санитарной, магической и эмоциональной экспертизы. В отдельных случаях принимал повторно.

— Пирожки были безопасны, — сказал Мирон.

Из правого угла портрет с седыми усами прошептал:

— Безопасный пирожок — начало служебного конца.

Алёна не выдержала.

— У вас тут люди три века стоят за талоном, а вы пирожок как государственную измену разбираете?

Стол комиссии ответил раньше людей. Из-под его края выскочила бумажная лента и попыталась измерить громкость её возражения. Алёна отмахнулась сумкой. Лента испуганно втянулась, а один из портретов кашлянул, явно скрывая смешок.

Сухопечатный поднял взгляд.

— Гражданка Ладина, дальнейшие эмоциональные всплески будут оформлены отдельно.

— Оформляйте. Только не потеряйте в очереди.

— Алёна, — тихо сказал Мирон.

Она глянула на него резко, но замолчала. Он почувствовал, как это выглядело: будто он снова просит её не мешать. На самом деле он просил её не дать им повод. Разница была важна, но в этом зале разницы плохо выживали.

Сухопечатный продолжил:

— Пункт пятый. В одном из протоколов ревизора Перьева обнаружена стихотворная форма. Пункт шестой. В деле о брачном агентстве Бабы-Яги применена формулировка «договор вместо запрета». Пункт седьмой. В протоколе городских домовых указано: «представители сторон устали и нуждаются в чае». Пункт восьмой. При урегулировании драконьего инцидента ревизор допустил личное тепло.

Мирон поднял голову.

— Прошу уточнить формулировку.

Правый чиновник с готовностью развернул лист.

— Личное тепло: несанкционированное смягчение тона, зрительный контакт продолжительностью выше служебной нормы, отказ применять сухой запрет при наличии живого лица, смотрящего с доверием.

Алёна тихо сказала:

— Это у вас уже не ведомство, а градусник.

Красная бирка вспыхнула так ярко, что пол под её ногами окрасился алым. Мирон ощутил резкое желание встать между ней и комиссией, хотя это, вероятно, было бы внесено пунктом девятым.

Сухопечатный закрыл папку ладонью.

— Первичная сверка показывает системность отклонений. Ревизор Перьев, вы признаёте факты, изложенные в деле?

Вопрос был ловушкой. Факты — да. Формулировки — нет. Он отменял наказания. Действительно учитывал обстоятельства. Действительно советовался с Алёной, потому что она видела то, что ведомственные схемы не замечали. Он ел пироги. Последнее, пожалуй, выглядело самым неоспоримым.

— Я признаю, что указанные события имели место, — сказал Мирон. — Не признаю их квалификацию как профессиональную непригодность.

Портрет Крапивина шепнул:

— Осторожно, Перьев. Слишком много собственного суждения.

Сухопечатный наклонил голову.

— Собственное суждение ревизора допустимо в пределах регламента. Когда суждение начинает менять регламент под живые обстоятельства, оно становится угрозой.

— Или службой, — сказала Алёна.

На этот раз зал отреагировал не биркой. Воздух перед её лицом дрогнул. Слово, сказанное ею, будто наткнулось на невидимую стену, потеряло звук и рассыпалось. Алёна схватилась за горло, изумлённо вдохнула, а с потолка медленно опустился лист бумаги. Он упал на пол между линией гражданской зоны и столом комиссии. На нём чётко проступило: «Приложение к делу. Непроцессуальное возражение гражданки Ладиной. Звуковая форма изъята до рассмотрения».

Мирон шагнул к листу раньше, чем успел подумать.

— Проверяемому лицу оставаться на месте, — произнёс правый чиновник.

Он услышал, но не остановился. Лист лежал на полу, тонкий и беззащитный, и в нём было что-то от Алёниного голоса — резкость, тепло, упрямство. Мирон наклонился и поднял его.

Зал замер. Портреты притихли. Даже пыльный ревизор, просивший перерыв по форме двенадцать-Б, перестал чихать.

— Данное приложение подлежит передаче секретарю заседания, — сказал Сухопечатный.

— Голос гражданского участника не должен падать на пол, — ответил Мирон.

Фраза вышла без ссылки на пункт. В этом и была беда. Он понял её только после того, как произнёс. На лице Сухопечатного не появилось ни гнева, ни удивления, но чёрная печать на его груди медленно повернулась, как глаз.

Алёна за линией смотрела на него широко раскрытыми глазами. Голос к ней ещё не вернулся; она молча прижала ладонь к горлу. Мирон держал лист аккуратно, двумя пальцами, будто мог помять не бумагу, а её саму.

— Зафиксировать, — сказал Сухопечатный. — Проверяемое лицо совершило самовольное действие в пользу фактора нестабильности во время предварительной сверки.

Правый чиновник поставил печать. Левый записал. Один из портретов прошептал: «Романтический уклон подтверждается». Другой ответил: «Не романтический. Процедурно опасный».

Мирон положил лист на край стола перед комиссией, но не отдал в руки.

— Прошу вернуть гражданке Ладиной возможность устного участия.

— Её статус не предусматривает устного участия, — ответил Сухопечатный. — Её статус предусматривает наблюдение за последствиями собственного влияния.

Алёна шагнула к линии. Красная бирка на рукаве натянулась, как привязь, но она всё равно упрямо подалась вперёд. Звука не было. Только губы сказали: «Я не влияние».

Мирон прочитал без труда. Ему захотелось ответить так, чтобы услышала она, а не протокол. Но зал ждал ошибки, и Сухопечатный ждал ошибки. Ведомство вообще умело ждать человеческого движения и тут же превращать его в доказательство.

— Гражданка Ладина является лицом, упомянутым в материалах дела, — сказал Мирон. — Исключение её голоса искажает полноту рассмотрения.

Портрет Крапивина тихо вздохнул, как вздыхал когда-то на экзамене, если студент выбирал верный путь, но слишком человеческую формулировку.

Сухопечатный сложил пальцы домиком.

— Полнота рассмотрения будет обеспечена ведомством. Ревизор Перьев, предварительная сверка выявила риск самостоятельных действий с вашей стороны. До завершения проверки вы отстраняетесь от права принимать служебные решения, давать распоряжения, оформлять заключения и пользоваться личной печатью без надзора комиссии.

Мирон не понял последнюю часть. Личная печать висела у него на цепочке под мундиром, привычная тяжесть у сердца. Он достал её. Небольшой круглый знак ревизора третьего разряда, с которым он проходил проверки, закрывал порталы, утверждал временные решения. Печать была не инструментом; в ведомстве она являлась доказательством, что твоя воля имеет процессуальный вес.

Сухопечатный поднял два пальца. Над столом вспыхнула тонкая серая нить, протянулась через зал и коснулась печати Мирона. Металл похолодел. Знак внутри круга сначала потускнел, потом погас. Обычно печать светилась, когда рядом был документ, требующий заверения. Теперь она стала мёртвой, как монета, найденная в пыли.

Мирон сжал её в ладони.

Пустота оказалась физической. Без печати он мог говорить, но слова не открывали дверей. Мог возражать, но возражение не имело веса. Мог стоять посреди зала в форме ревизора, но ведомство смотрело на него как на временно обезвреженную проблему.

Алёна за линией хлопнула ладонью по невидимой преграде. Звука всё ещё не было, но сама преграда дрогнула.

— Попытка эмоционального воздействия продолжается, — сообщил левый чиновник.

— Нет, — сказал Мирон, не глядя на него. — Это попытка быть услышанной.

Сухопечатный закрыл красную папку. Щелчок разошёлся по залу. Портреты снова зашептались, но тише.

— На этом первичная сверка завершена. Завтра состоится расширенное слушание по делу ЗВ-10. В качестве свидетелей будут вызваны живые протоколы ревизора Перьева, составленные в период заворотинского воздействия.

Мирон поднял взгляд.

— Мои протоколы не являются свидетелями против меня.

— Они являются документами с памятью. Документы с памятью обязаны давать показания, если автор подозревается в искажении служебной природы.

Один из портретов с интересом протянул:

— Живые протоколы. Давно не было. Последний кусался.

Пыльный портрет чихнул и радостно добавил: