Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 6)

— Не всегда.

Мирон посмотрел на её бирку. Красные буквы светились всё ярче. В их отражении его лицо казалось бледнее, чем было.

— Мне не нравится, что система уже выделила тебя, — сказал он.

— Мне тоже. Но знаешь, что нравится ещё меньше? Что ты считаешь это поводом меня спрятать, а не поводом спросить, чего они боятся.

— Они боятся хаоса.

— Нет. Хаос у нас в Заворотино. Он пахнет тракторным маслом и иногда орёт петухом. А здесь боятся, что кто-нибудь задаст простой вопрос.

Мирон опустил взгляд на карточку пропуска. Серая карточка в его руке лежала ровно и спокойно, будто давно знала своё место. Белая карточка Алёны тихо нагревалась.

— Мы должны пройти в зал предварительной сверки, — сказал он. — Там будет понятно, какие обвинения предъявлены официально.

— А неофициально уже понятно. Тебя обвиняют в том, что ты не стал шкафом.

Он вздохнул — коротко, почти беззвучно. Для него это было признанием. Алёна хотела взять его под руку, но не стала: здесь любое прикосновение наверняка тут же обрастало бы приложениями. Вместо этого она поправила сумку.

— Пойдём. Только если увидишь, что я начинаю спорить слишком сильно, не останавливай сразу. Вдруг это мой служебный дар.

— У тебя нет служебного дара.

— Бирка думает иначе.

Они вошли в следующий коридор. Над дверью вспыхнула надпись: «Предварительная сверка личной пригодности». Дверь открылась перед Мироном на всю ширину. Перед Алёной она приоткрылась, увидела красную бирку и дёрнулась назад, но было поздно: бирка вспыхнула так ярко, что красный свет лёг на стены, пол и лицо Мирона.

Из глубины коридора донёсся сухой звон тревожного колокольчика, а на ближайшей стене проступила строка: «Внимание. Посторонний эмоциональный элемент проявляет активность. Уровень угрозы порядку повышен».

Глава 4. Дело № ЗВ-10

Красный свет от бирки Алёны лёг на стены, на пол и на лицо Мирона так резко, будто кто-то поставил печать прямо поверх воздуха. Коридор ответил сухим звоном. Дверь с надписью «Предварительная сверка личной пригодности» распахнулась перед Мироном полностью, а перед Алёной приоткрылась лишь на узкую щель, словно собиралась пропустить не человека, а приложенную к делу закладку.

Мирон сделал шаг назад, к ней, но из стены выдвинулись две бронзовые планки и вежливо, без грубости, перекрыли путь. На планках проступили слова: «Адресат вызова проходит первым. Сопровождающий эмоциональный элемент ожидает дальнейшего определения статуса». Алёна тут же сунула в щель край белой карточки пропуска, и дверь обиженно скрипнула.

— Я не элемент, я консультант. У вас же написано.

— Запись спорная, — ответила дверь голосом старой папки. — Уточняется.

— Уточняй быстрее, а то я начну консультировать ногой.

Мирон понял, что ещё секунда — и вход в зал предварительной сверки войдёт в историю ведомства как первая дверь, получившая устное предупреждение от гражданского лица. Он поднял руку, стараясь говорить спокойно.

— Алёна, не усугубляй.

Она посмотрела на него поверх красной бирки. Бирка мигала всё ярче, будто радовалась каждому её вдоху.

— Я не усугубляю. Я присутствую.

— Ваше присутствие зафиксировано, — произнёс коридор. — Степень допустимости будет определена после входа проверяемого лица.

Слово «проверяемого» легло неприятнее, чем Мирон ожидал. Он не был проверяемым. Он был ревизором. Даже в обстоятельствах служебного разбирательства это различие должно было сохраняться хотя бы внутренне. Но бронзовые планки втягивались, дверь ждала, а за спиной Алёна стояла так, будто собиралась держать проход собственным упрямством, если понадобится.

— Я войду, — сказал он. — И добьюсь, чтобы тебя допустили в установленном порядке.

— Мирон, установленный порядок уже пытался оставить меня в очереди на три века.

— Я помню.

— Тогда помни ещё: если они начнут делать вид, что меня нет, не соглашайся.

Он хотел ответить сухо, но не смог. Вместо формулы вышло короче и честнее:

— Не соглашусь.

Дверь пропустила его внутрь и закрылась за спиной не хлопком, а щелчком замка. Мирон оказался в зале предварительной сверки, где воздух был холоднее, чем в коридоре. Стены поднимались высоко, теряясь в сером полумраке. На них рядами висели портреты идеальных ревизоров: лица ровные, губы тонкие, глаза такие неподвижные, будто каждый из них всю жизнь глядел на нарушение и ни разу не моргнул.

Портреты зашевелились, когда Мирон вошёл. Несколько голов повернулись. Кто-то едва слышно шепнул: «Поздняя явка». Другой портрет с пышными бакенбардами пробормотал: «Нарушение мимической сдержанности». Третий, покрытый вековой пылью, чихнул, и с рамы посыпался серый порошок.

— Прошу перерыв по форме двенадцать-Б, — сказал он сипло. — Портретная пыль препятствует объективному наблюдению.

— Молчать в рамках экспозиции, — отозвалась стена.

Мирон остановился у середины зала. На дальнем конце стоял длинный стол, за которым сидели трое членов комиссии. Два боковых места занимали сухие чиновники с одинаковыми папками, а в центре находился человек, которого Мирон знал по учебным гравюрам, внутренним циркулярам и чужим испуганным историям.

Аристарх Сухопечатный был старшим регламентором Межмирового ведомства. Высокий, худой, с лицом, будто его когда-то сложили из строгих углов и забыли добавить мягких линий. На груди у него висела большая чёрная печать. Она не клацала зубами, как утреннее уведомление, а молчала, и от этого казалась опаснее.

На стене слева от Сухопечатного Мирон увидел портрет своего наставника — Варсонофия Крапивина. Когда-то Крапивин учил курс «Холодность как мера защиты». На портрете наставник выглядел моложе, чем в памяти Мирона, но выражение лица было тем же: сдержанное неодобрение заранее.

Портрет Крапивина наклонил голову.

— Перьев, — прошептал он. — Форма мундира допустима. Выражение лица сомнительно.

Мирон машинально выпрямился. Эта реакция вышла быстрее мысли, и оттого стало стыдно. Он был не учеником у доски, а ревизором на разбирательстве. Хотя, если верить красной папке перед Сухопечатным, и это подлежало уточнению.

— Ревизор третьего разряда Мирон Савельевич Перьев, — произнёс старший регламентор. — Адресат вызова явился.

— Явился, — подтвердил Мирон. — Прошу внести в протокол, что гражданка Алёна Ладина прибыла в статусе временного гражданского консультанта по человеческому фактору и ожидает допуска.

Правый член комиссии поднял брови так медленно, будто поднимал не брови, а тяжёлую папку.

— Проверяемое лицо начинает с ходатайства о допуске фактора нестабильности.

— Лицо начинает с уточнения статуса сопровождающего участника дела, — сказал Мирон.

Сухопечатный коснулся пальцем красной папки. Папка сама раскрылась, листы в ней перевернулись с шорохом, похожим на сухой дождь.

— Вопрос о гражданке Ладиной будет рассмотрен после первичной сверки. Сейчас рассматривается дело номер ЗВ-10: «О систематическом размягчении бюрократической позиции ревизора Перьева под воздействием аномального населённого пункта Заворотино и сопутствующих лиц».

Портреты тихо зашептались. «Размягчение», «сопутствующие лица», «пироги», «опасный прецедент». Мирон услышал слово «пироги» сразу в трёх разных углах и крепче сжал футляр с ручкой Архипа в кармане. Он всё ещё не собирался ею пользоваться, но сама тяжесть футляра почему-то помогала держаться.

Дверь позади открылась с неохотой. Алёну впустили, однако не рядом с Мироном, а за тонкую линию на полу. Над линией висела табличка: «Зона условного присутствия гражданских элементов». Красная бирка у неё на рукаве уже не мигала, а горела ровно. Алёна оглядела линию, стол комиссии, портреты и остановила взгляд на Мироне. Он заметил, что она не улыбается. И от этого зал стал ещё холоднее.

— Гражданка Ладина допускается в качестве наблюдаемого обстоятельства, — объявил левый член комиссии.

— Я возражаю против слова «обстоятельство», — сказала Алёна.

— Возражение гражданского обстоятельства принято как проявление обстоятельственности, — отозвался правый чиновник и поставил печать.

Алёна открыла рот, но Мирон едва заметно качнул головой. Он не хотел её останавливать, но понимал: здесь каждое слово могут превратить в петлю. Алёна увидела его жест и стиснула ремень сумки.

Сухопечатный начал читать. Его голос не повышался, не менял интонации, но каждое обвинение ложилось на стол отдельным холодным предметом.

— Пункт первый. Ревизор Перьев в ходе проверки аномалии Заворотино неоднократно заменял санкционные меры разъяснительными беседами.

— При угрозе усиления аномалии санкции могли привести к расширению портала, — сказал Мирон.

— Объяснение будет принято после завершения перечня. Пункт второй. Ревизор Перьев учитывал обстоятельства человеческого характера без запроса на специальное разрешение.

Слева кто-то из портретов укоризненно цокнул языком. Портрет Крапивина прикрыл глаза, будто этого и боялся.

— Пункт третий. Ревизор Перьев привлекал к обсуждению мер гражданку Ладину, не имеющую ведомственной подготовки.

— Потому что она знала местную ситуацию, — сказал Мирон.

— Потому что я была там, где вы все были только в папке, — добавила Алёна.

Её бирка вспыхнула. На стол комиссии тут же выпал узкий листок: «Зафиксировано вмешательство наблюдаемого обстоятельства». Сухопечатный не посмотрел на неё, но печать на его груди потемнела.