Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 5)

— Тогда порядок расслабился, — сказала Алёна. — Ему полезно услышать вопрос.

Секретарь моргнула. Очень быстро, почти незаметно, но Алёна успела увидеть: не раздражение, а интерес. Мирон тоже заметил и нахмурился.

— Нам нужна срочная регистрация допуска, — сказал он. — Адресат вызван немедленно.

— Немедленность без талона считается обычной срочностью, — ответила Скобкина. — Обычная срочность рассматривается в порядке постепенного ускорения.

— Это как? — спросила Алёна.

— Сначала медленно, потом с пониманием важности медленности.

Алёна поставила сумку на край подоконника. Изнутри донёсся тёплый запах капусты, теста и Агафьиной кухни. Штамп под промокашкой проснулся и тихо всхлипнул.

Скобкина застыла.

— Уберите объект.

— Почему?

— Он пахнет не по форме.

— А как у вас по форме пахнут пирожки?

— Никак. Всё, что отвлекает служащего от функции, подлежит нейтрализации.

Алёна развязала сумку.

— Тогда вам точно надо поесть.

— Пищевые предложения сотруднику при исполнении классифицируются как попытка несанкционированного влияния.

— Это не влияние. Это капуста.

— Капуста — частный случай влияния.

Мирон протянул руку к сумке.

— Не надо.

— Надо, — сказала Алёна и достала пирожок. — Если человек за стеклом уже считает капусту угрозой, значит, человек давно не ел нормально.

Секретарь хотела вызвать охрану. Это было видно по тому, как её пальцы потянулись к чёрной печати. Но запах дошёл до неё раньше решения. Лицо Скобкиной дрогнуло, словно под серым воротником кто-то живой шевельнулся.

— Уберите, — сказала она тише. — По инструкции мне нельзя.

— По инструкции вам, наверное, и мечтать нельзя.

— Мечты сотрудников хранятся в личных делах до востребования.

— А вашу как зовут?

— Мечту? — Скобкина будто не поняла самого слова.

— Вас. Как вас зовут по-настоящему? Не «Скобкина К. Ф.», а нормально.

Секретарь молчала так долго, что соседнее окно приёма перестало стучать печатью. Потом она сказала:

— Климентина.

Имя прозвучало неуверенно, будто его вынули из дальнего ящика и стряхнули пыль.

— Красивое имя, — сказала Алёна.

Скобкина моргнула. Мирон глянул на Алёну с таким выражением, будто она только что взломала ведомственный сейф простой фразой.

— Климентина Фёдоровна, — осторожно произнёс он, — нам действительно требуется допуск. Разбирательство назначено без промедления.

Секретарь медленно взяла пирожок. Не укусила сразу, сначала поднесла ближе, вдохнула. И лицо у неё стало другим: усталым, растерянным, почти девичьим. Она глянула не на Мирона, не на Алёну, а куда-то в сторону, за стекло, за шкафы, за город-архив.

— Я хотела открыть цветочный ларёк, — сказала она.

Штамп под промокашкой разрыдался окончательно. В соседнем окне кто-то прошептал: «Опять пирожковая утечка».

Климентина спохватилась, выпрямилась и откусила маленький кусочек, будто боялась, что за большой её уволят. Потом ещё один. Печати на её столе стали вести себя беспокойно: красная отодвинулась подальше, синяя повернулась к пирожку боком, зелёная робко поставила сама себя на чистый лист. На листе проступило: «Допуск возможен при наличии живой причины».

— Это не я, — быстро сказала Климентина. — Это печать самовольно.

— У нас в Заворотино всё самовольно, что начинает говорить правду, — сказала Алёна.

Климентина достала из нижнего ящика две карточки. Одну серую, строгую, с именем Мирона. Вторую тонкую, белую, без имени.

— Адресату — служебный проход. Сопровождающему элементу… — Она запнулась, посмотрела на пирожок, потом зачеркнула слово «элемент». — Временному гражданскому консультанту — условный пропуск до первого возражения комиссии.

— До первого моего возражения или их? — уточнила Алёна.

— Если вашего — он сгорит сразу. Постарайтесь возражать дозированно.

— Не обещаю.

— Я вижу.

Климентина подала карточки через щель. Когда пальцы Алёны коснулись белой карточки, из-под стекла выскочила тонкая красная ленточка и сама привязалась к её пальцу. На конце висела бирка. Буквы проступали быстро: «Посторонний эмоциональный элемент».

— Эй, мы же договорились про консультанта.

Климентина побледнела.

— Это не окно. Это общий учёт. Он не любит живых уточнений.

— А я не люблю, когда меня маркируют.

Алёна попыталась снять бирку, но та перебралась с пальца на рукав и приклеилась там, как репей. Буквы мигнули красным и стали заметнее.

Мирон нахмурился.

— Бирка не должна активироваться на стадии первичного допуска.

— Должна, если система считает лицо угрозой порядку, — тихо сказала Климентина. — Я могу только снизить яркость.

— Не надо, — сказала Алёна. — Пусть светится. Зато все сразу поймут, что порядок у них нервный.

Они отошли от окна. Мирон шёл быстро, и Алёне пришлось догонять. Чем дальше они удалялись от Климентины, тем суше становился воздух. Дома-шкафы за прозрачной стеной зала переставляли ящики, двери хлопали сами собой, фонари выносили резолюции прохожим прямо под ноги. Один чиновник с серебряной печатью на груди шагнул в узкий проход, и стены послушно раздвинулись. Следом за ним попытался пройти писарь; стены сошлись так резко, что тот стал тоньше и прошептал: «Благодарю за дисциплину».

Алёна остановила Мирона у колонны, на которой висело расписание заседаний.

— Ты заметил, что с тобой происходит?

— Со мной происходит служебное следование к месту разбирательства.

— Нет. Ты становишься как они. Говоришь короче, смотришь мимо, будто я не рядом, а в деле.

Он будто хотел возразить, но слова застряли. На мгновение в нём появился прежний Мирон — тот, который в Заворотино краснел от Прасковьиных намёков и спорил с говорящим протоколом.

— Здесь необходимо соблюдать осторожность, — сказал он мягче. — Любая фраза может получить процессуальное значение.

— А молчание какое значение получает?

— Иногда спасительное.