Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 4)

— Тогда за мной будете. Я тут на уточнение фамилии стою. Триста второй год пошёл, а они всё ударение проверяют.

Алёна медленно глянула на Мирона. — Добро пожаловать в Межмировое ведомство, — сказала она и крепче взяла сумку с пирожками.

Глава 3. Город, где дома состоят из шкафов

Очередь в Межмировое ведомство оказалась не похожа ни на поликлинику, ни на почту, ни на заворотинский магазин перед завозом сахара. Она не шумела, не толкалась и не ругалась, а стояла с таким терпением, будто люди в ней давно перешли в состояние мебели. Алёна прижала к боку сумку с пирожками, оглядела бесконечный коридор и поняла, что если здесь ничего не предпринять, то они с Мироном состарятся раньше, чем доберутся до первого окна.

Старушка с номерком на груди всё ещё глядела на них сочувственно. Номерок у неё был не бумажный, а жестяной, потемневший от времени; на нём значилось: «Уточнение ударения, очередь 12-Б, год третий сотый».

— Вы за мной будете, — повторила она. — Только не волнуйтесь. Первые сто лет тяжело, потом привыкаешь.

— Мы не можем ждать, — сказал Мирон. Он расправил плечи, достал уведомление и приложил печатью к воздуху. — Служебный вызов. Разбирательство по делу ревизора третьего разряда Мирона Перьева.

Очередь оживилась. Шкаф на ножках повернул к ним дверцу. Прозрачный силуэт в шляпе тихо присвистнул. Мужчина, покрытый мхом, переставил корни вместо ног и пробормотал:

— Служебные вызовы теперь без очереди? А моё болото пятьдесят лет уточняют, считается оно водоёмом или эмоциональной низиной.

— Служебный вызов не отменяет установленного порядка, — отозвалась из стены табличка. — Но может запросить порядок повышенной срочности при наличии талона на право запроса.

Алёна медленно повернулась к Мирону.

— Скажи, что она шутит.

— Таблички ведомства не шутят, — ответил он. — Они иногда формулируют избыточно.

— Избыточно — это когда бабушка кладёт в сумку восемь пирожков вместо четырёх. А тут у вас очередь на разрешение попросить очередь.

Мирон хотел ответить, но коридор поехал. Стены втянулись внутрь, пол стал подниматься под ногами, словно их поставили на длинную каменную ленту. Очередники остались позади, и старушка с номерком успела крикнуть вслед:

— Если увидите окно ударений, скажите, я ещё жива! В основном!

Коридор вытолкнул Алёну и Мирона наружу, и они оказались на улице. По крайней мере, это называлось улицей: над головой висело серое небо, но вместо облаков по нему медленно плыли резолюции. Дома стояли рядами, узкие и высокие, с ручками вместо дверных молотков, с ящиками, выдвинутыми как балконы. Некоторые фасады были раскрыты, и внутри виднелись папки, связанные лентами. В окнах горели не лампы, а круглые печати, отбрасывая на мостовую красноватые штампы.

Фонари вдоль улицы вспыхивали короткими фразами: «Согласовано», «Отложить», «Вернуть на доработку». Когда мимо проходил низкий писарь с кипой дел, свет падал на него тускло. Когда по середине мостовой двигалась высокая женщина в мантии с тремя печатями на груди, стены домов разошлись перед ней, уступая дорогу. За ней коридор расширился, лестница сама легла под ноги, а ближайшая дверь сняла с себя табличку «Закрыто» и повесила «Всегда рады».

Алёна остановилась.

— У вас тут даже стены подхалимничают.

— Пространство ведомства реагирует на должностной вес, уверенность статуса и степень допуска.

— То есть подхалимничают официально.

Мирон промолчал. Алёна заметила, как он изменился. В Заворотино он спорил, краснел, раздражался, иногда терял нужное слово, особенно если рядом оказывалась она. Здесь он словно подтянулся внутрь себя. Голос стал ровнее, шаг — суше, лицо — спокойнее и дальше. Будто город-архив вытягивал из него всё лишнее, оставляя форму.

— Нам туда, — сказал Мирон и указал на здание, похожее на огромный шкаф с тысячей ящиков. На верхней перекладине золотом горела надпись: «Приём первичных допусков, талонов, бланков, намерений и прочих предварительных возможностей».

— Звучит гостеприимно. Прямо хочется не заходить.

— Здесь не следует иронизировать при входе. Двери могут счесть это сомнением.

— А если я действительно сомневаюсь?

— Тогда они могут открыть не тот кабинет.

— Хорошее начало.

Двери при их приближении распахнулись перед Мироном сразу. Перед Алёной они задумались, скрипнули, приоткрылись на ладонь и выдали наружу узкую бумажную полоску: «Посторонний эмоциональный элемент. Требуется уточнение цели».

Алёна ткнула пальцем в уведомление, которое Мирон держал в руке.

— Меня уже внесли в дело. Я не посторонняя, я подозрительно важная.

Полоска втянулась. Двери посовещались петлями и пустили её внутрь, но с таким скрипом, будто делали личное одолжение.

Внутри было шумно, хотя никто почти не разговаривал. Шуршали бумаги, стучали печати, дышали шкафы. Вдоль зала тянулись окна приёма. Над каждым висели таблички: «Талон на запрос», «Запрос на бланк», «Бланк на пропуск», «Пропуск на возможность присутствия», «Жалобы на предыдущие жалобы». Люди переходили от окна к окну с выражением лиц, какое бывает у тех, кто уже не помнит, зачем пришёл, но боится уйти без разрешения.

Мирон уверенно направился к окну с надписью «Служебные вызовы и сопутствующие осложнения». Алёна пошла следом. Из соседней очереди донёсся разговор двух заявлений, лежавших на подносе.

— Ты давно подано? — спросило одно заявление тонким голосом.

— Сорок два года. А ты?

— Я свежее, всего семь. Но мой заявитель умер, так что теперь я двигаюсь быстрее.

— Повезло. Живые всё время мешают.

Алёна остановилась.

— Мирон, у вас заявление только что похвасталось, что живой человек ему мешает.

— Заявления в ведомстве обладают ограниченной самостоятельностью.

— Ограниченной? Оно карьеру строит.

— Не отвлекайся.

Он подошёл к окну. За стеклом сидела сухая женщина с острым носом, серым воротником и табличкой «Скобкина К. Ф., секретарь первичного допуска». На столе перед ней лежали печати разного размера, стояла чернильница и спал маленький штамп, укрытый промокашкой.

— Форма обращения? — спросила женщина, не поднимая глаз.

— Служебный вызов. Ревизор третьего разряда Мирон Перьев. Разбирательство по делу о систематическом размягчении бюрократической позиции.

Секретарь подняла взгляд. Посмотрела на Мирона, затем на Алёну, потом на сумку.

— Сопровождающий эмоциональный груз имеется?

— Это не груз, — сказала Алёна. — Это пирожки.

— Пищевой объект с возможным личностным воздействием. Уточнение принято. Для получения пропуска необходимо предъявить талон на право запросить бланк о намерении получить пропуск.

— Где его взять?

— В окне предварительной возможности талонного намерения.

— А для этого?

— Требуется отметка, что вы вправе спрашивать, где взять талон.

Алёна обернулась к Мирону.

— Ты сейчас понимаешь, что происходит?

— Да. Нам нужен первичный талон.

— Нет. Нам нужен врач этому зданию.

Секретарь положила ладонь на печать.

— Нецелевая эмоциональная оценка порядка зафиксирована.

— Фиксируйте. Я ещё не разогналась.

Мирон тихо произнёс:

— Алёна, здесь не спорят с порядком.

Она посмотрела на него. Он говорил спокойно, даже слишком спокойно, словно эта фраза давно стояла у него внутри наготове. В Заворотино после такой фразы Агафья поставила бы на стол скалку.