Виктор Алеветдинов – Ревизор влюблен, протокол сгорел (страница 1)

Виктория Ончукова, Виктор Алеветдинов

Ревизор влюблен, протокол сгорел

Глава 1. Уведомление о размягчении позиции

Утро в Заворотино началось не с петуха, а с протокола, и Мирон Перьев счёл это неблагоприятным признаком. Мирон сидел за кухонным столом у Агафьи Ладиной и пытался составить обычный отчёт после истории с брачным агентством.

Отчёт требовал даты, места, перечня нарушений и принятых мер. За окном куры спорили с кошкой Марфой, на печи остывали пирожки, а Мирон обмакнул перо и вывел: «Обстановка в населённом пункте Заворотино оценивается как условно стабилизированная».

Чернила дрогнули и сами дописали: «Стабилизированная посредством пирогов, угроз скалкой и одного неслужебного взгляда гражданки Алёны Ладиной». Мирон зачеркнул строку, поставил пометку «не относится к делу» и продолжил: «Нарушений, требующих немедленного применения санкций, не выявлено».

Протокол подумал, вздулся посередине и вывел крупнее прежнего: «Доклад составлен лицом, замеченным в улыбке». Мирон покосился на сени, где гремела ухватом Агафья, и сказал шёпотом:

— Неправомерная формулировка.

Лист расползся по столу белёсой лужей, а чернильные строки вытянули тонкие ножки и поползли к блюду с пирожками. Мирон прижал край пресс-папье, но протокол жалобно скрипнул.

— Вернуться в исходное положение. Документ не вправе менять физические свойства без регистрации магического эффекта.

Протокол вытянул поперёк стола новую строку: «А человек вправе менять свойства без регистрации?» Мирон поднял перо и замер. Вопрос был нахальный: он не менял свойств, он исполнял обязанности в деревне, где трактор мог обидеться, а курица — снести пророчество.

Дверь распахнулась, и в кухню вошла Агафья. В руке у неё была деревянная ложка, а взгляд — как печать.

— Ты чего бумагу мучаешь? С утра бы поел, а потом уже с бумажками воевал. Голодный чиновник хуже сырого теста: форма есть, а толку никакого.

— Я осуществляю корректировку служебного текста, — ответил Мирон, накрывая протокол ладонью.

Под его пальцами проступило: «Он меня зачеркивает». Агафья наклонилась к столу и сказала протоколу так, будто разговаривала с провинившимся цыплёнком:

— Значит, есть за что. Нечего человеку в душу чернилами лезть. Лежи ровно.

Протокол нехотя собрал края и снова стал листом, только угол у него остался надутым. Мирон хотел поблагодарить, но подходящей формулировки не нашёл; слова «содействие» и «обеспечение» звучали тут глупо.

В окно сухо щёлкнуло. К стеклу прижался серый конверт с красной печатью и протиснулся в щель между рамами. На середине кухни он расправился, а печать открыла маленькую пасть с зубами.

— Адресат Мирон Савельевич Перьев? Подтвердить личность. Подписать получение. Кровью.

— Чернилами, — сказал Мирон.

— Кровью, — повторила печать и клацнула у самого пальца. — В связи с повышенной важностью и возможным уклонением.

Агафья поставила ложку на стол так, что Марфа на печи открыла один глаз. Печать повернулась к ней, но хозяйка смотрела поверх очков.

— Ты это брось, красная окаянная. У нас кровь без надобности не пускают. Чернила возьмёшь и спасибо скажешь.

Печать щёлкнула раз, второй, но под взглядом Агафьи зубы у неё стали меньше. Сургуч помялся и буркнул:

— Допускается альтернативный способ подтверждения при наличии лица повышенной хозяйственной убедительности.

— То-то же. Мирон, дай ей чернил, пока я добрая.

Мирон коснулся пером обозначенного места. Изнутри выскочил лист серой бумаги, развернулся перед Мироном и начал читать ровным голосом.

— Межмировое ведомство уведомляет ревизора третьего разряда Мирона Савельевича Перьева о необходимости немедленной явки на служебное разбирательство по делу о систематическом размягчении бюрократической позиции.

Агафья подняла брови, а протокол на столе тихо икнул чернилами.

— Это у них болезнь такая?

— Термин внутреннего регламента, — сказал Мирон.

Голос прозвучал ровно, но в горле стало сухо. Уведомление продолжило: «Вменяемые признаки: утрата служебной холодности первой степени; неоднократное применение фразы “обстоятельства человеческого характера”; незаконное сочувствие при исполнении; пирожковое воздействие без последующего самоотвода; допущение стихотворной формы в протоколе; несогласованная отмена наказаний в пользу разъяснительных бесед».

— Пирожковое воздействие им не понравилось, — фыркнула Агафья. — А как жевать, так небось никто самоотвод не заявлял.

Мирон не улыбнулся. Он смотрел на строки, и каждая входила в него тонко, как иголка под ноготь. Слова выглядели почти смешно, но за ними стояло то, чего он боялся с первого дня в Заворотино: непригоден.

Не вслух, не прямо, но это слово висело между строк. Непригоден к должности, к порядку, к делу, которому он учился с юности. Если он стал мягче, значит, служба вправе назвать это порчей.

— Мирон? — раздалось от двери.

Алёна стояла на пороге в куртке, наброшенной наспех. На щеке виднелась полоска муки: видно, Агафья с утра приставила её к пирожкам. Алёна посмотрела на лист, потом на Мирона, и её лицо изменилось раньше, чем он успел вернуть служебное выражение.

— Что случилось?

— Служебное уведомление. Требование явки.

— За что?

Лист повернулся к ней с удовольствием:

— За систематическое размягчение бюрократической позиции, включая склонность к улыбке, нарушение дистанции с гражданскими лицами, принятие пирожков, участие в обсуждении чувств без лицензии и использование личного имени «Алёна» там, где достаточно формулировки «гражданка Ладина».

Алёна медленно перевела взгляд на Мирона. Листу её молчание не понравилось, и он чуть слышно зашуршал краями.

— Они серьёзно?

— Ведомство не выпускает несерьёзных уведомлений.

— Вчера они зарегистрировали дракона как лицо с повышенной дымностью.

— Это разбирательство, Алёна.

Он произнёс её имя, и в правом углу листа вспыхнула красная точка. Алёна подошла ближе, и от её взгляда нельзя было отстраниться формальностью.

— Ты не сердишься.

— Я нахожусь в состоянии служебной готовности.

— Нет. Ты боишься.

Возражение было готово, но фраза показалась пустой. Алёна видела правду.

— Оснований для подобных выводов нет, — сказал он.

Алёна склонила голову, и Мирон понял: сейчас она будет говорить не с ревизором, а с ним.

— Тебя вызывают туда, где могут решить, что всё лучшее за последние месяцы — нарушение. Конечно, ты боишься.

Агафья зашуршала полотенцем, но вмешиваться не стала.

— Служба не оценивается категориями «лучшее» или «худшее». Служба оценивается соответствием регламенту.

— А если регламент не успевает за живыми людьми?

— Тогда оформляется запрос на пересмотр регламента.

— И сколько он рассматривается?

Мирон промолчал. Некоторые запросы в ведомстве успевали пустить корни.

— Я поеду с тобой, — сказала Алёна.

— Нет.

Ответ вышел слишком быстрым, и печать довольно щёлкнула зубами.

— Почему?

— Процедура закрытая. Гражданские лица к служебным разбирательствам не допускаются. Особенно лица, указанные в материалах дела как возможный фактор воздействия.