Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 7)

— Так, — сказала она. — Спокойно. Это сон.

Голос прозвучал чужовато. Не потому что изменился, а потому что комната ответила ему живо: скрипнула кровать, дрогнуло стекло в раме, за стеной кто-то замолчал на секунду и тут же снова заговорил тише.

Ника села. Она осторожно потрогала ткань, потом себя за плечо. Всё ощущалось настоящим. Слишком настоящим для сна, который обязан был рассыпаться от первого же осмысленного ужаса.

— Хорошо, — сказала Ника. — Плотный сон. Мозг, ты молодец, но перебор.

Она потянулась к тумбочке за телефоном. Тумбочки не было. Будильник показывал без десяти восемь и выглядел так, будто мог разбудить не человека, а весь район.

Телефона нигде не было.

Ника спустила ноги на пол. Пол оказался холодным. Тапочки были чужие, мягко стоптанные, с вышитой розочкой. Ника посмотрела на них с таким чувством, будто розочка знала о ней что-то лишнее.

— Телефон, — тихо сказала она. — Где телефон?

Она начала искать. Под подушкой лежал носовой платок. В сумке у стула были бумажные рубли, расчёска, ключ на верёвочке, записная книжка и маленькая монета пять копеек.

Пятак Ника узнала сразу.

Он лежал на дне сумки, будто всё время ждал, когда она до него доберётся. Ника взяла монету двумя пальцами. Эта монета лежала здесь, в чужой комнате, и тоже была настоящей.

Ника бросила её обратно в сумку и почти испугалась звука. Монета ударилась о ключи с коротким звоном.

— Нет, — сказала она. — Нет-нет, так не работает. Сон не должен быть таким точным.

Она подошла к окну. За стеклом был двор, но не её двор. Машин почти не было. Возле дерева стоял автобусный остановочный знак, старый, круглый. Воздух за окном казался утренним по-настоящему: серым, прохладным, с запахом мокрого асфальта и дыма, который не мог взяться из её 2026 года.

Ника резко задвинула занавеску.

— Я сплю. Мне надо проснуться.

Она ущипнула себя за руку. Больно. Слишком убедительно.

Потом проверила стол, шкаф, карманы платья. На гвоздике у двери висела авоська. Рядом — пальто, которое Ника видела только в старых фильмах и в бабушкиных альбомах. На спинке стула лежала юбка, блузка и свитер. Всё было аккуратно приготовлено, будто комната не сомневалась, что хозяйка встанет, оденется и пойдёт жить дальше.

Ника не собиралась жить дальше в чужой юбке.

Она схватила записную книжку. На первой странице было написано: «Нина Ковалёва». Почерк уверенный, с нажимом. Ниже — адрес, телефон Дома культуры и несколько коротких заметок: «ватман», «клей», «З. П. до 10», «Саша — фото».

У Ники похолодели пальцы.

— Нина, — повторила она. — Конечно. Просто великолепно.

В дверь постучали. Не робко, а по-хозяйски, костяшками пальцев.

— Нина! Ты встала?

Ника замерла. За дверью ждала женщина. Не бабушка.

— Секунду! — крикнула Ника и поморщилась. Голос прозвучал бодро для человека, который только что проснулся в чужом году.

— Какую секунду? Тебе в Дом культуры к девяти. Зинаида Павловна тебе голову снимет, а мне потом слушай.

Ника подошла к двери, но не открыла.

— Вы кто?

За дверью стало тихо. Потом голос сказал медленнее:

— Нина, ты что, ударилась?

— Нет. То есть… возможно. У меня странное утро.

— У всех странное утро. У меня Витька кашу на пол вылил, муж носки ищет, а ты спрашиваешь, кто я. Открывай.

Ника открыла на цепочку, потом вспомнила, что цепочки нет. Дверь распахнулась сразу. В одной руке она держала кружку, в другой — детскую рубашку.

Женщина оглядела Нику с головы до ног.

— Ты почему ещё в сорочке?

— Я… проснулась не там.

— Где не там?

— Вообще не там.

Женщина вошла без приглашения, отодвинула стул и положила рубашку на спинку.

— Лида, — сказала Ника, вспомнив имя из бабушкиных альбомов. — Вы Лида?

Лида прищурилась.

— Нина, если ты сейчас шутишь, то очень плохо. Я Лида третий год, могла бы привыкнуть.

— Да, конечно. Я проверила.

— Что проверила?

— Память.

— Память проверяют у врача, а не у соседки с мокрой детской рубашкой. Одевайся. Ты вчера обещала Зинаиде Павловне принести текст и фотографии.

— Какие фотографии?

Лида поставила кружку на стол и посмотрела внимательнее. В её лице раздражение не ушло, но в нём появилось беспокойство.

— Ты правда не помнишь?

Ника села на край кровати. Железная рама тихо скрипнула, будто вступила в разговор.

— Я помню другое.

— Что другое?

— У меня была квартира. Телефон. Работа. Банк. Аренда.

— Банк у тебя есть. Сберкасса через две остановки.

Ника нервно рассмеялась.

— Нет, не такой банк.

— Значит, не рассказывай. Времени нет. У тебя опять эти нервы перед стенгазетой?

— Перед чем?

Лида выдохнула через нос.

— Перед стенгазетой, Нина. Перед Домом культуры. Перед тем, что ты вчера бегала с Сашкой и снимки выбирала. Ты мне сама вечером говорила: «Лида, завтра будет живо». Я ещё сказала: живо — это хорошо, только бы начальство не умерло от твоей живости.

Ника закрыла лицо ладонями. Ладони были её, но комната, платье, имя, Лида, стенгазета и Дом культуры складывались в крепкую конструкцию.

— Мне надо позвонить, — сказала она.

— Кому?

— Бабушке.