Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 6)

Она закрыла проект, открыла снова. Чёрно-белая кухня осталась. Женщина повернула голову, но лицо распалось на полосы, будто видео не успело догнать движение.

Из телефона послышался треск. Потом тихий голос произнёс:

— Говорит Москва…

Ника выронила телефон на стол. Экран мигнул, кухня исчезла. Вместо неё открылся обычный проект с её лицом, гранёным стаканом и неподходящей уверенностью.

Сердце стучало быстро и неловко. Ничего лишнего. В истории проекта не было чёрно-белого фрагмента. В галерее — тоже.

— Переработала, — сказала она. — Всё просто. Переработала, не ела, кофе плохой, бабушка давит авторитетом.

Она пошла на кухню, открыла холодильник и уставилась на полку. Йогурт, сыр, контейнер с гречкой, яблоко. Еда была, но есть не хотелось. Хотелось, чтобы телефон вёл себя прилично и не устраивал реконструкцию советского быта без согласования.

Ника вернулась к столу и снова запустила предпросмотр. Потом изображение дёрнулось. На месте современной кухни появилась старая. На столе стояла чашка с тёмным ободком, рядом лежала газета. Женщина за кадром сказала:

— Нина, ты опять опоздаешь.

Голос был не бабушкин. Моложе, резче. Кадр застыл. Радиоточка на стене была похожа на маленькую коробку с чужим терпением.

— Какая Нина? — прошептала Ника.

Экран погас. Только за её плечом на долю секунды словно проступил другой стол, с клеёнкой и алюминиевой ложкой. Ника обернулась. За спиной была стена, полка и коробка с зарядками, в которой вечно пропадали нужные провода.

Она набрала бабушке. Долгие гудки шли один за другим. Нина Петровна не отвечала. Ника сбросила и написала: «Ба, ты не спишь?»

Сообщение осталось непрочитанным.

Рита позвонила почти после этого. Ника вздрогнула так, будто телефон укусил её за ладонь.

— Ты жива? — спросила Рита. — Я вижу, что ты онлайн и не отвечаешь. Это новый уровень пассивной агрессии?

— Я монтирую.

— Прекрасно. Кидай черновик.

— Нет.

— В смысле нет?

— Он ещё сырой.

— Сырой — это когда человек говорит «здравствуйте, дорогие друзья» и поправляет волосы. У тебя обычно сырой лучше, чем у людей готовый. Кидай.

Ника посмотрела на фотографию.

— Не могу.

Рита помолчала. Это было редкое явление, почти погодная аномалия.

— Ты из-за бабушки?

— Частично.

— Ника, аккуратно можно. Семейная история — это нормально. Люди такое любят, потому что у всех есть альбомы, в которых дырки. Главное — не уходи в трагедию. Нам нужна серия, а не поминки по молодости.

— Вот именно.

— Что именно?

— У людей дырки в альбомах, а мы называем это заходом.

— Мы называем это темой. Ты сама меня этому учила.

Ника устала. Сильно. Спорить с Ритой было всё равно что спорить с собственным вчерашним голосом.

— Я сегодня ничего не пришлю.

— Тогда завтра утром.

— Посмотрим.

— Ника, у нас интеграция.

— Я помню.

— Память — это хорошо. Деньги — тоже.

Вызов закончился. Ника положила телефон экраном вниз. Через секунду перевернула обратно. Телефон лежал спокойно, без кухни, без радиоточки, без Нины.

Она решила убрать всё с глаз. Пятак почему-то остался на столе. Ника посмотрела на него, потом взяла и зажала в ладони. Монета была тёплой, хотя лежала под лампой всего ничего.

Ночь продвигалась медленно. Ника пыталась читать комментарии, но буквы расползались. В одном споре женщина написала: «Моя мама говорила: дешёвое не значит твоё». Ника поставила лайк, сняла его и снова поставила. Пусть будет.

Она открыла галерею и проверила последние видео. Ника у окна. Ника с чашкой. Ника говорит про квартиры. Ника делает паузу, где обычно вырезает вдох. Ника улыбается так, чтобы люди не заметили, что ей тревожно.

Старой кухни не было.

— Значит, всё в голове, — сказала она. — Голова, поздравляю, ты теперь продакшен.

Она легла ближе к двум. Конверт с фотографией она всё-таки достала из сумки и сунула под книгу у кровати. Пятак остался в ладони. Она несколько раз пыталась положить его на тумбочку, но пальцы снова сжимались.

Заснуть сразу не вышло. Из двора доносился гул машины, сверху прошёл сосед, в телефоне иногда вспыхивал экран. Ника отключила звук, потом режим сети, потом вообще выключила телефон.

Комната стала темнее. Не спокойнее.

Сначала ей показалось, что за стеной включили радио. Звук был слабый, с потрескиванием, словно шёл из глубины стены.

— …пять копеек…

Ника открыла глаза.

В комнате было темно. Телефон лежал рядом выключенный. Но экран засветился сам. На нём не было ни логотипа, ни заставки. Радиоточка говорила всё громче, но слова распадались, как плохая связь.

— …доехать можно… вернуться труднее…

Ника села. Пятак в ладони стал холодным.

— Кто говорит? — спросила она и сама испугалась своего голоса.

Экран мигнул. Потом буквы поплыли, перестроились и на секунду сложились в другую фразу: «Пять копеек до будущего».

Ника потянулась к выключателю, но пальцы не нашли стену. Где-то рядом скрипнула кровать. Далеко или совсем близко заговорили женские голоса.

— Нина, вставай. Ты опять всё проспишь.

Ника хотела ответить, что она не Нина, что это сон, что завтра нужно отдать ролик, что у неё аренда, Рита, банк и нормальная жизнь, в которой радиоточки не разговаривают с выключенными телефонами. Но слова не вышли.

Она открыла глаза по-настоящему.

Над ней был белёный потолок с трещиной у лампы. Под спиной — жёсткая железная кровать. На стуле у стены висело чужое платье, а за перегородкой спорили женщины, звенела посуда и пахло кипячёным молоком.

Глава 4. Утро в 1974-м

Сначала Ника подумала, что проснулась у бабушки. Потом под спиной заскрипнула железная кровать, и мысль о бабушкиной квартире развалилась.

У бабушки не было такой кровати. А здесь матрас упирался в лопатки, простыня пахла хозяйственным мылом, и на стуле у стены висело платье, которое Ника не покупала, не заказывала и даже не рассматривала в приступе плохого вкуса.

За перегородкой звенела посуда. Откуда-то сверху тянуло варёной кашей. Потом в коридоре щёлкнула защёлка, и Ника окончательно проснулась.