Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 5)

Нина Петровна провела пальцем по краю фотографии.

— Обычное случилось. Вечер в Доме культуры. Стенгазета. Снимки. Молодые люди, которым казалось, что если они весёлые и смелые, то им всё сойдёт с рук.

— Это про тебя?

— Это про многих.

— Про ту Нину?

Бабушка повернула к ней лицо. Взгляд был не злой, но Ника поняла, что ещё один прямой вопрос закроет всё.

— Нина была хорошая, — сказала Нина Петровна. — И очень неосторожная.

— А я на неё похожа?

— Я тебе сказала.

— Поступки не всегда умные?

— Я мягче сказала.

Ника опустила глаза. На столе стояла коробка с облезлой крышкой и нарисованной ромашкой. Бабушка заметила её взгляд и сама подвинула коробку ближе.

— Раз уж пришла за прошлым, смотри. Только не делай из этого музей.

Внутри были пуговицы, значок с потёртым гербом, пара трамвайных билетиков и несколько монет. Ника взяла одну, маленькую, серую, с цифрой 5. Монета легла в ладонь почти невесомо, но пальцы почему-то сжались.

— Пять копеек, — сказала она.

— Для метро.

— Настоящие?

— Нет, нарисованные. Конечно, настоящие.

— Ба.

— Ника.

Она улыбнулась краем губ. Ника поднесла монету ближе к лампе. Пятак выглядел так буднично, что даже обидно. Здесь монета лежала среди пуговиц, будто простой ключ, которым давно никто не пользовался.

— Можно взять? — спросила Ника.

Бабушка не ответила сразу. Потом взяла фотографию, вложила её в старый конверт без марки и положила туда же пятак.

— Возьми. Но снимок не выкладывай.

— Я не буду.

— И монету не потеряй.

— Ба, я не ребёнок.

— Поэтому и страшнее. Ребёнок хотя бы не делает вид, что всё понимает.

Ника хотела ответить, но удержалась. Она убрала конверт в сумку, и ей стало неловко, как будто она уносила из квартиры не фото, а кусок бабушкиного молчания.

Домой она ехала поздно. В метро было тесно, но уже не по-утреннему злое. Ника стояла у двери и чувствовала в сумке конверт. Он не мог весить больше пары граммов, но плечо тянуло сильнее, чем от продуктов.

Рита прислала сообщение: «Ты пропала. Всё нормально?»

Ника набрала: «Была у бабушки. Есть материал». Потом стёрла. Слово «материал» стало неприятным, как крошка на зубах.

Она написала: «Пока думаю».

Рита ответила: «Думай быстрее. Завтра надо продолжение».

В квартире Ники было темно и душно. Кофемашина опять мигала жёлтым. Всё выглядело так, будто современность без Ники справлялась плохо, но уверенно.

Она достала конверт, положила на стол и не открыла. Потом всё равно вернулась к конверту.

Фотография показалась ещё меньше, чем у бабушки. В руках снимок был упрямым. Он не хотел становиться удобным.

Ника положила рядом пятак и открыла приложение для монтажа. Рита была права: тема пошла. Она набросала заголовок: «Квартиры давали? Что осталось за кадром дешёвой Москвы». Потом добавила: «Семейный альбом отвечает подписчикам». Сразу стёрла вторую фразу. Слишком близко к обещанию, которое она дала бабушке.

Она включила камеру без записи и посмотрела на себя. Волосы после дороги выбились из хвоста, под глазами легли тени. Для разговора с собой не помогало ничего.

— Что мы имеем? — сказала Ника пустой комнате. — Мы имеем ролик, который зашёл. Бабушку, которая считает, что я не знаю, о чём говорю. Фотографию, которую вырезали. Пятак. И желание не быть человеком, который делает из чужой боли обложку.

Она замолчала, потому что фраза вышла правильной. Такие фразы хорошо звучали в финале выпуска, но дома от них становилось немного стыдно.

Телефон пискнул. На экране всплыл комментарий: «Они любят молчать, а потом мы ничего не знаем».

Ника прочитала два раза. Под комментарием спорили. Ника представила бабушкину кухню, розетку с вареньем, альбом и пальцы, закрывающие угол снимка.

Она открыла запись.

— Сегодня будет продолжение про дешёвую Москву. Только начну не с цифр. Когда мы говорим «квартиры давали», мы часто забываем спросить: кому, когда и какой ценой. Очередь — это тоже цена. Чужое мнение — тоже цена. Хорошая характеристика — тоже цена.

Она остановилась. Слишком гладко. Слишком лекционно.

Записала снова.

— Вчера мне написали: «Раньше людям было проще, потому что квартиры давали». И знаете, я сама так говорила. Очень удобно: сказал «давали» — и будто человек стоял под окном, а ему сверху ключи бросили. Лови, товарищ, не ушиби будущее.

Она улыбнулась. Вот это лучше. Живее.

— Но сегодня я была у бабушки. У неё в альбоме есть пустое место. Там была фотография из семьдесят четвёртого года. Её вынули. И я не знаю почему.

Ника остановила запись и замерла. Она только что почти нарушила обещание. Формально снимок она не показала. Имён не назвала. Но бабушка не это имела в виду. Бабушка говорила не про формат, а про право.

— Отлично, — сказала Ника телефону. — Мы нашли новую моральную яму. Спасибо за участие.

Она удалила дубль. Потом восстановила из корзины. Потом снова удалила, окончательно. Монтажная программа спросила, уверена ли она. Ника нажала «да» с таким чувством, будто программа подозревала её в слабости.

За окном прошёл дождь. По стеклу поползли огни двора. В домовом чате появилась жалоба на запах краски в подъезде. Бабушкина фраза про соседей и телефонные разговоры сидела в голове занозой.

Она открыла новый проект. Только публичная тема: дешёвые цены, скрытые барьеры, мифы. Рита была бы довольна. Бабушка, может быть, меньше.

— Дешёвое не значит доступное, — сказала Ника в камеру. — Это главная мысль, которую нам надо перестать путать. Пять копеек за метро не дают свободу, если ты не можешь быстро позвонить. Низкая квартплата не спасает, если ты живёшь в комнате, где за стеной слышат, как ты плачешь. Дешёвый хлеб не отменяет очередь, а очередь — это не романтика, это час жизни, который ты никому не вернёшь.

Она записала ещё три дубля. В последнем голос стал увереннее, жесты точнее. Ролик складывался. Ника вставила поверх кадры современной Москвы: турникет, чек из магазина, квитанция за аренду, очередь в ПВЗ. «Не всё, что дёшево, даётся легко» — это было сильной фразой, чтобы не использовать.

Слишком чужой фразой.

Она положила снимок рядом с клавиатурой и сказала:

— Я не буду тебя показывать. Только текст. Текст же можно?

Фотография молчала. Пятак рядом тускло блеснул под лампой. Ника рассмеялась собственной глупости.

— Всё, Лазарева. Ты разговариваешь с монетой. Следующий этап — получать советы от чайника.

Она сделала заставку без фотографии. Потом в предпросмотре приложение всё равно показало старый снимок.

Ника нахмурилась. В монтажной дорожке фотографии не было. На первом кадре стояла она сама у окна с гранёным стаканом. На стене висела радиоточка. Изображение дрожало, словно его снимали не камерой, а памятью.

— Очень смешно, — сказала Ника.