Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 3)

— Подают пирог. А жизнь вспоминают осторожно.

Ника взяла сушку и начала крутить её в пальцах. Сушка была твёрдая, почти музейная. Укусить такую значило признать силу старшего поколения.

— Ты могла бы сама рассказать, — сказала она. — Я бы сделала аккуратно. Без скандала. Просто разговор. Как вы жили, что было легко, что тяжело.

Бабушка посмотрела в чашку.

— Не всё надо рассказывать в камеру.

— Я не обязательно в камеру.

— Ты пока сама не знаешь, когда камера у тебя выключена.

Эта фраза задела сильнее, чем Ника хотела показать. Она поднялась, понесла пустую розетку к раковине, хотя варенье ещё оставалось.

— Я правда приехала поговорить, а не снимать.

— Тогда поговорим.

Бабушка встала и ушла в комнату. Ника осталась на кухне, прислушиваясь к шорохам. Через минуту Нина Петровна вернулась с большим альбомом в коричневой обложке.

— Смотри, — сказала она. — Только руками аккуратно.

— Ба, мне тридцать один.

— Альбому больше.

Ника села рядом. Альбом пах пылью и старой бумагой. На первой странице были чёрно-белые лица. Ника знала эти фотографии с детства, но обычно смотрела на них быстро: вот бабушка молодая, вот дедушка серьёзный, вот родственники, которых она путала.

Сегодня лица почему-то не хотели быть фоном.

— Это ты? — спросила она, хотя знала ответ.

— Я. Двадцать лет.

— Красивая.

— Была ничего.

— Ба.

— Что «ба»? Я же не сказала, что была страшная. Ничего была.

Ника улыбнулась и перелистнула страницу. На одном фото бабушка стояла рядом с девушкой в светлой кофточке. Та держала лист бумаги и смотрела не в объектив, а чуть в сторону, как будто там происходило что-то интереснее фотографа.

— А это кто?

Палец Нины Петровны остановился у края снимка.

— Знакомая.

— Как её звали?

— Нина.

— Как тебя?

— Тогда Нин много было. Страна держалась на Нинах, Валях и Людах.

— Серьёзно, кто она?

Бабушка закрыла пальцами угол фотографии.

— Работала при Доме культуры. Живая была.

Ника насторожилась. Слово «была» повисло между ними и не захотело уходить.

— Она умерла?

— Все когда-нибудь умирают.

— Ба, это ответ уровня «вода мокрая».

— Хороший ответ. Проверенный.

Ника хотела пошутить, но бабушкины пальцы всё ещё закрывали угол снимка. Ника не стала тянуть альбом к себе. Впервые за день она почувствовала, что любое резкое движение будет грубостью.

Они листали дальше. Про каждого можно было спросить десять раз, но Нина Петровна давала столько, сколько считала нужным.

— А это где?

— Дом культуры.

— При заводе?

— Да.

— Каком?

— Обычном. У нас всё было обычное, пока не начинали писать отчёты.

Ника усмехнулась.

— Вот это хорошая фраза. Можно я…

— Нельзя.

— Я даже не договорила.

— Я поняла.

Она перевернула страницу, и Ника увидела пустое место. Уголки остались. Под ними пожелтела бумага. Внизу стояла подпись выцветшими чернилами: «Москва. Дом культуры. 1974».

Ника потянулась ближе.

— А где фото?

Бабушка молча смотрела на пустое место.

— Ба?

— Потерялось.

— Оно не потерялось. Его вынули.

— Значит, вынули.

— Кто?

— Давно было.

Ника почувствовала, как внутри оживает профессиональное чутьё. Вот он, крючок. Пустое место всегда сильнее полной фотографии. Вырезанное говорит громче, чем оставленное. И тут же ей стало стыдно, будто она при бабушке открыла чужой шкаф.

— Прости, — сказала Ника тише. — Я не для канала. Правда.

Нина Петровна провела ладонью по странице. На костяшках пальцев кожа была светлая, с мелкими складками.

— Ты говоришь «правда» так, будто этим всё открывается.