Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 2)

В квартире стемнело. Ника открыла аналитику. Ролик набрал лучше, чем всё за последнюю неделю. Рита прислала ещё три идеи, бренд — довольный смайлик. День почти выправился.

Она написала бабушке: «Ба, видела мой новый ролик? Только не ругайся сразу. Там не про тебя, а про Москву».

Бабушка не ответила. Нина Петровна вообще писала редко. Она считала, что телефон нужен для дела, а не для того, чтобы человек каждые десять минут доказывал, что жив.

Ника поставила телефон экраном вниз, выдержала полминуты и снова перевернула. Пусто. Она ответила на несколько комментариев, удалила один злой и почувствовала себя нравственной, но неэффективной.

Сообщение от бабушки пришло вечером.

Всего одна строка.

«Ты не знаешь, о чём говоришь».

Ника перечитала её два раза. Потом ещё. В комнате щёлкнул холодильник. Телефон в руке стал тяжёлым: за одной строкой стояла бабушкина закрытая дверь.

Глава 2. Бабушкина квартира у ВДНХ

Сообщение бабушки висело в телефоне всю ночь и не стало мягче. Пять слов, без смайлика и без точки, а звучали так, будто бабушка не спорила, а поставила перед ней закрытую дверь.

К полудню Ника стояла у выхода из метро ВДНХ с пакетом продуктов в руке и раздражением, которое никак не удавалось назвать заботой. Одни вспоминали мороженое за девятнадцать копеек, другие отвечали про очереди, третьи ругались из-за квартир так, будто до сих пор стояли в домоуправлении у закрытого кабинета.

Рита прислала: «Цифры отличные. Срочно делаем продолжение. Про квартиры. Там будет мясо».

Ника посмотрела на слово «мясо» и представила, как бабушка читает это вслух своим спокойным голосом. Наверное, сказала бы: «У вас теперь всё мясо, кроме мяса». Она почти написала Рите резкость, но стёрла. Рита не была злой. Ника сама так жила последние годы и только сейчас услышала, как это звучит со стороны.

Она убрала телефон в карман и пошла к бабушкиному дому. Здесь город держался не за открытки, а за облупленные подъезды, кусты у окон, лавочки и таблички, которые давно привыкли быть незаметными.

В пакете лежали творог, яблоки, чай и печенье без сахара. В последний момент она добавила пачку обычного печенья, потому что бабушка всё равно сказала бы, что печенье без сахара — это не еда, а медицинская ошибка.

Домофон у бабушкиного подъезда работал по настроению. Сегодня настроение у него было плохое. Ника нажала кнопку три раза, потом позвонила бабушке.

— Ба, это я. Домофон опять умер.

— Он не умер, — ответила Нина Петровна. — Он отдыхает от людей. Сейчас открою.

Щелчок прозвучал на удивление бодро. Ника вошла в подъезд. Лифт был маленький, с зеркалом, в котором лицо выглядело виноватым даже без причины.

Бабушка открыла сразу. Невысокая, прямая, в домашней кофте с аккуратно зашитыми рукавами. Она посмотрела на пакет.

— Опять привезли?

— Я сама донесла.

— От подъезда?

— От метро, между прочим.

— Тогда героизм засчитан.

Ника сняла обувь и прошла на кухню. Здесь ничего не менялось быстро. На подоконнике стоял алоэ, такой живучий, будто пережил всех владельцев дома и собирался пережить управляющую компанию.

— Чай будешь? — спросила бабушка.

— Буду.

— С печеньем?

— Я тебе привезла без сахара.

— Без сахара — это не печенье. Это наказание за плохое поведение.

Ника усмехнулась и впервые за день немного выдохнула. Каждое движение у неё было точным. Ника помогла разложить продукты, получила замечание за яблоки в холодильник и за чай «с бергамотом, будто обычного нельзя было купить».

— Ты сообщение моё получила? — спросила бабушка, когда чай заварился.

Ника села напротив.

— Получила. Поэтому и приехала.

— Хорошо.

— Ба, я не хотела тебя обидеть.

— Я не обиделась.

— А написала так, будто обиделась.

Нина Петровна налила чай. Струя попала ровно в середину чашки, ни капли мимо.

— Я написала так, как есть.

Ника потянулась к телефону, чтобы проверить, не упало ли что-то срочное, но поймала бабушкин взгляд и убрала руку. Сидеть без телефона на столе оказалось почти неприлично, словно она пришла без верхней одежды.

— Я же не сказала, что в СССР был рай, — начала Ника. — Я говорила про другое. Про то, что людям было понятнее. Метро копейки, коммуналка небольшая, квартиры давали. Сейчас ты всю жизнь платишь за право не жить в чужой комнате.

Бабушка поставила перед ней розетку с вареньем. В этой квартире даже банки имели вторую биографию.

— Квартиры давали, — сказала Нина Петровна. — Только сначала надо было дождаться. А пока ждёшь, живёшь так, что чужая кастрюля знает о тебе больше, чем родная мать.

— Но всё равно давали.

— Иногда. Не всем. Не быстро. Не так.

Ника почувствовала, как внутри поднимается знакомое желание выиграть спор. Не поссориться, не понять, а именно выиграть. Оно включалось само, как свет в холодильнике.

— Но сейчас тоже не всем и не быстро. Только сейчас тебе никто не даст. Максимум банк даст ипотеку, а потом двадцать лет будет смотреть на тебя внимательнее, чем родная семья.

— Банк хотя бы не спрашивает у соседки, хорошо ли ты себя ведёшь.

Ника открыла рот и закрыла. У бабушки была неприятная привычка говорить коротко и попадать в слабое место.

— Ладно. Про жильё сложнее. Но транспорт? Пять копеек за метро. Пять. Сейчас одна поездка — как маленькая моральная травма.

— Дёшево, — согласилась бабушка. — Только если ты не успела, никто тебе машину в телефон не вызовет. Если нужно позвонить, ищи автомат. Если номер занят, стой и слушай гудки. Если дома телефона нет, передай через соседей. А соседи потом знают, кому ты звонила и почему плакала.

— Ты говоришь так, будто сейчас соседи ничего не знают. У нас домовой чат знает, кто вынес коробку, кто курит, кто поставил самокат у лифта и кто живёт без регистрации. Скоро, думаю, будут голосовать, кому можно покупать кабачки после десяти вечера.

Бабушка хмыкнула.

— Вот видишь. Прогресс есть. Раньше кабачки не привезли бы.

Ника рассмеялась, но смех вышел коротким. Бабушка не смеялась над ней. Она как будто аккуратно возвращала каждую красивую фразу на землю и проверяла, стоит ли та на ногах.

— Ба, мне же надо говорить с людьми на их языке. Они пишут: раньше было проще. Я отвечаю: давайте разберёмся. Это нормальная тема.

— Тема нормальная. Тон у тебя бойкий.

— А какой нужен?

— Человеческий.

Ника помолчала. На стене тикали часы, хотя кукушка давно ушла в отставку.

— Ты считаешь, я использую прошлое?

— Ты его подаёшь.

— А что в этом плохого?