Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 12)
В её мире комментарий можно было удалить. Здесь фразу нельзя было отозвать, если она успела дойти до соседки у плиты.
— Мне нужно умыться ещё раз, — сказала Ника.
— Иди, — сказала Лида. — Только кружку потом помой.
— Я поняла.
— Не поняла. Сделай. Здесь за кружки войны начинаются.
Ника подошла к раковине. Женщина у окна чуть подвинулась, но осталась рядом. Ника открыла кран. Вода опять фыркнула, плеснула на рукав. Она закатала манжету, взяла мыло. Ника поймала его с третьего раза.
— У вас тут всё с характером, — пробормотала она.
— А то, — сказала Анна Семёновна. — Вещь без характера долго не проживёт.
Ника умылась, вытерлась полотенцем, которое Лида сунула ей почти в руки, и заметила на стене возле двери листок с расписанием. Фамилии, часы, пометки карандашом. Кухня работала как переговорная без секретаря, где порядок держался на устной памяти и взаимном раздражении.
— Это график плиты? — спросила Ника.
— А что, по-твоему, расписание Большого театра? — отозвалась Анна Семёновна.
— Просто удобно.
— Удобно, когда соблюдают.
— У нас бы это в чат вынесли, — сказала Ника и тут же поняла ошибку.
— Куда вынесли? — спросила женщина у окна.
Лида устало посмотрела на потолок.
— В читальный зал, — быстро сказала Ника. — Я хотела сказать, в читальный. Чтобы все видели.
Анна Семёновна недоверчиво покачала головой.
— Нина, тебе правда надо поесть. От голода язык начинает жить отдельно.
Лида взяла со стола папку и сунула Нике под локоть.
— Всё. Пойдём, пока ты не придумала ещё один читальный зал.
— Я не специально.
— Вот это и пугает.
Они почти вышли, когда в кухню вошёл пожилой мужчина в майке и спортивных штанах. Он нёс пустой бидончик и газету под мышкой.
— А, Ниночка, — сказал он. — Слышал, вы опять нас фотографировать будете?
Ника застыла у двери.
— Я пока не знаю.
— Вы меня не снимайте. У меня жена говорит, я на карточках получаюсь как человек после собрания.
— Значит, очень выразительно.
Мужчина рассмеялся.
— Я же говорил, язык у неё острый. Только, Нина, осторожнее с ним. Острый язык начальство любит меньше тупого.
Анна Семёновна тут же добавила:
— И соседи тоже.
— У меня нет цели никого задеть, — сказала Ника.
— Цель — это хорошо, — отозвалась женщина у окна. — Только попадает иногда не туда.
Фраза попала в Нику хуже упрёка. В двадцать шестом году она сама выбирала, что показывать. Здесь Нина выбирала за других, и другие это помнили.
Лида вывела её в коридор. Дверь кухни осталась приоткрытой, и голоса тут же потянулись следом.
— С утра чудная.
— Может, перенервничала.
— Перед прошлым разом тоже нервничали.
— Да тихо вы, услышит.
Ника остановилась.
— Они даже не пытаются говорить тише.
— Пытаются, — сказала Лида. — Просто стены на их стороне.
— Как здесь вообще жить?
— По очереди. И с закрытым ртом, когда не уверен.
— Я так не умею.
— Значит, научишься или быстро наживёшь себе неприятности.
Они зашли в комнату Нины. Лида закрыла дверь, но не до конца. Видимо, в этом доме полная закрытая дверь тоже была заявлением, которое могли обсудить.
— Слушай внимательно, — сказала она. — На кухне сначала слушают, потом говорят. Если не знаешь, о ком речь, молчи. Если знаешь, тоже подумай. Здесь люди живут рядом годами. Твоя фраза утром к вечеру может вернуться с чужой злостью.
— Это как комментарии, только без кнопки «удалить».
— Что?
— Ничего. Поняла.
Лида поправила на ней воротник.
— Не поняла ты ещё. Но хоть услышала.
Ника взяла папку крепче. Бумага внутри хрустнула.
— Лида, скажи честно. С этой фотографией… с прошлой историей. Я, то есть Нина, что-то испортила?
Лида посмотрела на дверь, потом на Нику. В лице у неё была усталость человека, которому некогда хранить чужие тайны, но приходится.
— Ты не первая, кто хотел показать правду красиво. Только у нас красота потом по людям ходит. Одному в характеристику, другой в очередь, третьей в разговоры на кухне.
— Это из-за Малинина?
— Не всё из-за него. Но он умеет заметить то, что потом удобно использовать.
— А та фотография?
Лида отвела глаза.
— Какая?
— Ты поняла.