Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 11)

— Вы обо мне в третьем лице говорите прямо при мне? — не удержалась Ника.

Анна Семёновна уселась обратно и пододвинула к себе кружку.

— А как при вас говорить? Вы же здесь.

— Обычно люди ждут, пока человек уйдёт.

— Зачем? Потом пересказывать неудобно.

Лида кашлянула, но Ника рассмеялась. Смех вышел честный. Анна Семёновна тоже хмыкнула, а женщина у окна отвернулась, скрывая улыбку.

— Вот, — сказала Анна Семёновна. — Смех есть. Значит, не умирает.

— Спасибо за диагностику, — сказала Ника.

— За что?

— За заботу.

— Забота — это когда суп нальют. А я пока наблюдаю.

В кухню вбежал мальчик лет пяти, босой, с рубашкой наполовину заправленной в шорты. Он подлетел к Лиде и ткнулся ей в бок.

— Мам, Вовка мои карандаши взял.

— Вить, я сейчас не могу. Иди умойся.

— Он красный взял.

— Красный переживёт. И ты переживёшь.

— А Нина опять странная? — спросил мальчик, глядя прямо на Нику.

Лида схватила его за плечи.

— Витя.

— Что? Все говорят.

Ника поперхнулась хлебом. Вода была тёплая и пахла железом.

— Все — это кто? — спросила Лида сына.

Мальчик понял, что сказал лишнее, и заинтересовался полом.

— Ну… во дворе.

— Во дворе пусть воробьёв считают.

— Они и считают. Один дядя сказал, что Нина опять доиграется с фотографиями.

Лида замерла. Анна Семёновна стала очень занятой своей кружкой. Женщина у окна принялась чистить картошку быстрее.

Ника поставила воду на стол.

— С какими фотографиями?

— Витя, иди, — сказала Лида.

— Я же не договорил.

— Вот именно. Иди.

Мальчик ушёл, волоча ноги и демонстрируя миру несправедливость. На кухне снова зашумели ложки, но тишина уже не вернулась полностью. В её времени такие паузы заполнялись уведомлениями. Здесь пауза стояла между людьми и ждала, кто первым ошибётся.

— Лида, — тихо сказала Ника. — Что за фотографии?

— Не здесь.

— Все слышали.

— Тем более не здесь.

Анна Семёновна поставила кружку громче, чем нужно.

— А что скрывать? Девушка взрослая. Если опять по дому с фотоаппаратом бегать будет, пусть понимает. У нас люди не для выставки живут.

— Я никуда не бегала, — сказала Ника.

— Вчера бегала.

— Вчера — это отдельный вопрос.

— Очень даже общий, — сказала женщина у окна. — Вы вчера у прачечной тётю Валю снимали. Она потом полвечера переживала, что у неё халат старый.

— Я снимала тётю Валю?

Лида подалась вперёд.

— Нина, хватит.

— Я правда не помню.

Анна Семёновна сощурилась.

— Не помнит она. Удобно. Сначала щёлкнет, потом не помнит. А люди потом ходи и думай, как ты выглядел на этой вашей стене.

— Стенгазете, — поправила женщина у окна.

— Всё равно стена. Висит, все смотрят.

Ника поставила хлеб на тарелку. Но эти фразы застряли. Здесь тётя Валя не подписывала согласие и не выбирала фильтр. Её старый халат мог стать разговором на весь дом.

— Если я кого-то обидела, — сказала Ника осторожно, — надо извиниться.

Лида бросила на неё быстрый взгляд. В нём было удивление.

— Извиниться можно, — сказала Анна Семёновна. — Только лучше сначала думать, а потом объективом махать.

— Фотоаппаратом, — поправила Лида.

— Какая разница. Глаз железный. Ему всё равно, а человеку потом жить.

Ника опустила взгляд на папку. Завязки были стянуты туго. Или Ника? Граница плыла, и от этого становилось хуже. В чужой жизни были поступки, за которые спрашивали с неё.

— А Саша кто? — спросила она.

Анна Семёновна оживилась.

— Началось. Сашу забыла.

— Фотограф, — быстро сказала Лида. — Из кружка. Нормальный парень. Не сейчас.

— Почему все говорят «не сейчас»? Когда будет сейчас?

— Когда ты научишься задавать вопросы не на общей кухне.

Ника замолчала. Лида права. Каждый её вопрос обрастал чужими взглядами. Ника ясно увидела: здесь информация не исчезает. Она переходит из рук в руки, меняет форму, цепляет людей, возвращается в другом виде.