Виктор Алеветдинов – Пять копеек до будущего (страница 10)

— Нина, я не знаю, что у тебя сегодня с головой. Но если ты опять сорвёшь рабочий день, в Доме культуры будут неприятности. И не только у тебя.

Глава 5. Кухня, где Москва не кажется большой

Автобус показался из-за поворота, когда Ника почти поверила, что остановка — это такая форма общественного терпения. Лида тоже шагнула к краю тротуара, но остановилась и резко посмотрела на Никину сумку.

— Папка где?

— Какая папка? — спросила Ника и поняла, что ответ неправильный.

— С текстом. С фотографиями. С тем, из-за чего ты вчера носилась как пожарная команда без воды.

Ника открыла сумку. Папки не было. Автобус подъехал, двери сложились гармошкой, люди начали заходить. Лида смотрела на Нику так, будто та только что уронила не папку, а весь рабочий день с пятого этажа.

— Я не знала, что её надо взять.

— Ты её вчера сама к двери поставила.

— Я вчера была не совсем я.

— Это я заметила.

Лида махнула рукой автобусу, словно отпускала корабль в чужую жизнь. Двери закрылись, автобус тяжело тронулся, а Ника осталась на остановке с чувством человека, который провалил задание, даже не зная правил игры.

— Назад, — сказала Лида.

— Мы опоздаем.

— Мы опоздали. Теперь надо хотя бы прийти с папкой, а не с твоими глазами, как у артистки перед обмороком.

Они быстрым шагом пошли через двор обратно. Этот звук начинал её злить. Вчера пять копеек были красивым символом. Сегодня монета вела себя как маленький начальник: напоминала, что здесь даже мелочь имеет расписание.

У подъезда Лида перехватила у неё ключ и открыла дверь сама.

— Сейчас поднимаемся, берёшь папку, умываешь лицо нормально, если успеешь, и бегом вниз.

— Я умывалась.

— Ты водой лицо напугала. Это не считается.

В подъезде пахло капустой и мокрой краской. На втором этаже скрипнула дверь, и Анна Семёновна выглянула, будто ждала их возвращения заранее.

— Ой, а вы обратно? — спросила она с таким удовольствием, что Ника впервые поняла: в этом доме вопрос мог быть формой развлечения.

— Папку забыли, — ответила Лида.

— Нина забыла? Странно. Она у нас обычно забывает только чужие предупреждения.

Лида ускорила шаг.

— Не отвечай, — бросила она Нике.

— Я учусь.

— Учись молча.

В комнате папка действительно стояла у двери. Ника схватила её, но Лида смотрела в сторону кухни.

— Теперь туда.

— Зачем?

— Ты с утра ничего не ела.

— Я не хочу.

— Это не вопрос желания. Ты вчера чуть не упала у стенда, сегодня разговариваешь с воздухом и ищешь переносной телефон. Я не поведу тебя к Зинаиде Павловне на пустой желудок. Она и так думает, что ты живёшь головой.

— А здесь все едят под надзором комиссии?

— Здесь все едят там, где есть плита.

Кухня встретила их жаром, запахом каши и звоном ложек. Утро в комнате казалось странным, но кухня объяснила: странность здесь не мешала быту. На крючках висели кружки, каждая со своим характером. На столе лежала мокрая тряпка, которую явно считали предметом власти.

Ника остановилась у порога. Кухня была общей не по названию, а по воздуху. Здесь нельзя было войти. Нужно было вписаться: понять, где чьё место, какая кастрюля неприкосновенна, чья очередь к плите и почему половник может стать поводом для политического кризиса местного значения.

— Чего встала? — спросила Лида. — Проходи.

— Я пытаюсь понять, где тут мой личный пузырь.

— Что?

— Ничего. Пузыря нет.

— Пузырь у тебя в голове. Садись.

За столом сидела женщина с крупными руками и повязанным платком. Женщина подняла глаза.

— Ниночка, опять к нам? А мы думали, вы людям культуру несёте.

— Мы за папкой, — сказала Лида.

— Папка сама не дошла?

— Анна Семёновна, у вас молоко сейчас убежит, — спокойно сказала Лида.

Анна Семёновна вскочила к плите. Молоко поднялось белой шапкой, она ловко сняла кастрюлю, не пролив ни капли, и тут же посмотрела на Нику.

— Вот так и жизнь. Чуть отвернёшься — убежит.

— У меня обычно приложение пищит, — сказала Ника.

На кухне стало тише. Женщина у окна перестала чистить картошку.

— Какое приложение? — спросила она.

Лида закрыла глаза.

— Нина шутит.

— Да, — быстро сказала Ника. — Приложение усилий. Внутреннее. Чувствуешь, что сейчас убежит, и действуешь.

Анна Семёновна посмотрела на неё с уважительным подозрением.

— Мудрёно вы сегодня говорите.

— Не выспалась, — вставила Лида. — Дайте ей хлеба, пожалуйста.

— Хлеба дать можно, если человек нормально попросит, — сказала женщина у окна. — А то у нас теперь молодёжь вся с идеями.

Ника хотела сказать, что хлеб можно заказать за пятнадцать минут, но вовремя прикусила язык. Она села на край табуретки. Табуретка качнулась, и Ника вцепилась в стол. Чашки звякнули.

— Осторожно, — сказала Лида. — Это табуретка Марии Ефимовны. Она не падает только из принципа.

— Тогда мы с ней похожи.

Лида коротко улыбнулась и поставила перед ней кусок хлеба, намазанный маслом. Хлеб был плотный, масло легло неровно. Ника откусила и неожиданно поняла, что голодна. Еда была простая, но после паники во дворе и чужой комнаты казалась почти доказательством: если можно жевать хлеб, значит, тело пока на её стороне.

— А что с Ниной? — спросила женщина у окна. — С утра как не своя.