Виктор Алеветдинов – Последняя дверь Заворотино (страница 6)

Агафья повернулась обратно к белой дороге. Хватит. Она уже посмотрела на покой, веселье, безопасность, удобство, славу. Все варианты были по-своему разумные. В каждом была польза. И в каждом от Заворотино отрезали что-то живое, а потом красиво объясняли, почему так лучше.

Белая дорога не отпустила сразу. Перед ней снова появилась тихая улица. Самая опасная из всех. Там просто вечерело. У её дома горел свет. На крыльце стояла чашка. Смородина шелестела за забором.

Архип вышел из своего двора с банкой варенья. Подошёл к Агафьиной калитке, постоял, вздохнул. Наверное, хотел принести. Или сказать, что крышка плохо закручена. Или придумал повод про полку.

Он поднял руку к щеколде и опустил. Потом поставил банку на лавку у забора и пошёл обратно.

Агафья не выдержала.

— Да зайди ты уже, старый дурень.

Архип не услышал. Это была не её улица. Вернее, могла стать её, если она выберет тишину. Там он так и будет ходить рядом, оставлять банки на лавке, чинить соседский забор и ждать удобного случая до самой старости. А она будет злиться на него через забор, потому что тоже не скажет первой.

Из дома вышла другая Агафья. Увидела банку, взяла её, долго смотрела на Архипову калитку. Потом улыбнулась не радостно, а устало. Как человек, которому тепло, но мало.

— Вот тебе и покой, — сказала настоящая Агафья.

Другая повернулась к ней.

— Зато без тревог.

— Без тревог — не значит без пустоты.

— Зато никто не просит выбрать за всех.

— А если не выбрать, за меня выберут другие.

Тихая улица помолчала. Обычный петух клюнул в пыль. Никто не скомандовал, не возмутился, не потребовал пайку. От этой тишины стало совсем тоскливо.

Белая дорога дрогнула. Все версии отступили. Перед Агафьей открылось последнее место.

Там не было Заворотино.

Ни домов, ни клуба, ни лавочки, ни огородов. Только пустая земля, ровная и светлая, как стол после уборки. На месте Пятачка не чернел круг. Не было колей Бурчика и тропинки к её дому. Мир будто вытер деревню тряпкой и забыл поставить обратно.

А посреди пустого места стоял её чайник.

Старый, с потемневшей ручкой, с маленькой вмятиной сбоку. Тот самый, который Архип когда-то чинил и уверял, что теперь он прослужит дольше обоих. Чайник стоял прямо на земле. Из носика шёл пар.

Агафья подошла.

— Это что? — спросила она. — Последний вариант?

Ответа не было. Только чайник тихо шумел.

Она наклонилась и увидела в блестящем боку отражение. Дом. Крыльцо. Архип у калитки. Алёна с Мироном возле клуба. Филимон на лавочке. Прасковья у забора. Бурчик у сарая. Громыхало на ведре. Баба-Яга с договором, Кощей с кружкой в цветочек, дети у игровой калитки. Всё мелькнуло и погасло.

Агафья выпрямилась. Теперь она поняла, почему дверь показывала не сказки, а варианты. Её не пугали. Её соблазняли. Покоем, порядком, славой, пользой. Каждая дорога будто спрашивала: чем ты готова заплатить, чтобы стало проще?

— Ничего себе, — сказала она. — Пришли к бабе ночью и торгуются деревней.

Чайник свистнул. Не громко, но сердито. Совсем как у неё дома.

Дверь снова открылась сама. За ней виднелся Чёртов Пятачок, ночная трава и луна над крышами. Агафья подняла чайник. Он оказался тяжёлым и настоящим. Горячим, но не обжигал.

— Пойдём, Марфа. А то без нас они утром опять начнут ломом думать.

Кошка первой переступила порог. Агафья вышла следом. Дверь закрылась мягко, без хлопка. На Пятачке было темно и тихо. В деревне спали дома, заборы и чужие вопросы.

В руках у Агафьи остался чайник из пустого Заворотино. Из носика поднимался пар. На боку, там, где раньше была вмятина, проступила короткая надпись: «Выбор начался».

Агафья прижала чайник к груди через край кофты и пошла домой. До утра надо было придумать, как объяснить людям, что дверь не просто открывается. Она уже считает, кто и зачем хочет назвать Заворотино своим.

Глава 4. Печати на огороде

Мирон Перьев не спал с четырёх утра. Он сидел за столом в маленькой комнате при сельском клубе и смотрел на лист, который сам появился поверх его протокола.

Чайник на плитке закипал уже третий раз без огня.

На листе крупно проступало:

«Населённый пункт Заворотино признан точкой повышенного сюжетного давления».

Мирон перечитал фразу и потёр переносицу. В ведомстве иногда умели писать смешно, но смех обычно заканчивался комиссией.

Ниже шла вторая строка:

«До выяснения природы Последней двери разрешается временное ограничение проходов, объектов и связанных с ними историй».

Вот это уже было опасно. Портал можно закрыть. Предмет можно изъять. Существу можно выдать предписание. Но когда в документ попадали истории, обычная проверка быстро превращалась в решение чужой судьбы.

Дверь на Пятачке открылась только перед Агафьей. Ночью она, по всем признакам, ходила туда одна и вернулась с чайником, на боку которого проступила надпись: «Выбор начался». Алёна успела рассказать об этом коротко и зло, потому что бабушка запретила «разносить по деревне ночную ерунду».

Дверь комнаты скрипнула. На пороге появилась Алёна, сонная, в накинутой кофте, с кружкой в руках.

— Ты опять не спал?

— Получил уведомление.

— Это у тебя теперь так называется бессонница?

Мирон протянул ей лист. Алёна прочитала, нахмурилась и ткнула пальцем в середину.

— Что значит «ограничение историй»?

— Формулировка ведомства.

— Я спросила не про красоту фразы.

Он забрал лист и аккуратно положил на стол. От Алёны прятать правду было бесполезно. Она видела, где за словами уже стоит беда.

— Могут временно закрыть Пятачок. Запретить проходы. Ограничить действия местных хранителей.

— Бабушку и Архипа?

— Формально — ответственных лиц.

— Не называй бабушку ответственным лицом с утра. Она ещё завтрак не испортила никому, кроме чайника.

— Алёна, ситуация серьёзная.

— Я вижу. Потому и спрашиваю по-человечески: ты на чьей стороне?

Мирон посмотрел на лист. Хотел ответить, что у службы нет сторон, есть порядок. Но после всех лет в Заворотино такая фраза звучала бы трусливо.

— Я на стороне того, чтобы деревню не сломали.

Алёна помолчала.

— Это уже лучше. Теперь осталось объяснить это твоему начальству.

На листе проступила новая строка:

«Уполномоченный Печатьев прибудет для первичного осмотра».

Мирон невольно выпрямился.

— Плохо?