Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 8)

— Вот видишь, какой сервис.

Пелагея подняла пакет.

— Филимон, а это теперь всегда будет? Чтобы рыба сама говорила, кому можно?

— Конечно нет. Только в особые дни, при хорошей публике и правильном настроении.

— А сегодня особый?

Филимон выдержал паузу. Он знал цену паузе. Вся очередь наклонилась к нему, как подсолнухи к солнцу.

— Сегодня, граждане, у нас день такой, что и ревизор из Тридевятого уезда не удивится, если приедет.

Агафья резко подняла голову.

— Филимон.

Архип почти одновременно сказал:

— Не продолжай.

Но публика подхватила слово «ревизор». Оно пошло по рядам шорохом: ревизор, уезд, проверка, Тридевятый. Прасковья прижала ладони к щекам, но глаза у нее стали круглыми и блестящими. Нина машинально поправила фартук. Егор-водитель вытащил спичку изо рта.

— Какой еще ревизор? — спросил Семен Кривой, вернувшийся к краю толпы, потому что обида на селедку не победила любопытство.

Филимон почувствовал, как шутка сама просится дальше. Надо было остановиться. Где-то за спиной стояли Агафья со скалкой и Архип с серьезными усами. На рукаве холодила клякса. Но толпа смотрела, ждала, и в этом ожидании Филимон снова стал выше, моложе, громче.

— А такой, — сказал он доверительно. — С чемоданом, печатью и лицом, будто его в детстве инструкцией кормили. Приедет, значит, проверять, почему у нас рыба граждан воспитывает, петух команды раздает, трактор конем числится, а старики межмировую обстановку держат лучше всякой канцелярии.

Очередь взорвалась смехом. Даже селедка в бочке булькнула одобрительно.

— Ревизора бы сюда, — сказала она. — Я бы на покупателей официальную жалобу подала.

Нина хлопнула книгой жалоб по прилавку.

— Сначала мне подай, потом ревизору.

Агафья схватила Филимона за рукав. Он ощутил под ее пальцами ту самую холодную кляксу.

— Хватит, — сказала она так тихо, что услышал только он. — Ты уже не ведешь шутку. Она тебя ведет.

Филимон выдернул руку не грубо, но быстро.

— Агафья, не порти людям настроение. Первое апреля раз в году.

— В Заворотино одного раза хватает на три беды вперед.

— Значит, четвертая будет веселее.

Он сказал это почти на упрямстве. Не для шутки, а чтобы не уступить. На миг в глазах Агафьи мелькнуло не раздражение, а тревога, и от этой тревоги ему стало неловко. Неловкость он, как всегда, прикрыл голосом.

— Вот увидите, граждане! Ревизор будет не какой-нибудь районный, а настоящий, из Тридевятого уезда. Чемодан у него будет черный, печать красная, сапоги блестящие, а выражение лица такое, что даже наша селедка попросит у него справку о происхождении.

На дороге за магазином хлопнул воздух.

Не громко. Скорее так, словно невидимая ладонь ударила по туго натянутой клеенке. Но все услышали. Смех обрезало сразу. Куры у соседнего забора вытянули шеи. Марфа-Полночница выгнула спину. Селедка в бочке впервые замолчала.

Филимон неторопливо повернулся.

За дальним поворотом, где дорога уходила к Чертовому Пятачку, воздух собрался в круглую складку. Сначала складка была прозрачная, затем голубая, а в ее середине вспыхнула красная точка, похожая на сургучную печать. Точка разрослась, щелкнула, и над дорогой повис светящийся проем.

Филимон сглотнул. Толпа стояла недвижно. На рукаве у него клякса расползлась еще на палец, но он не мог отвести глаз от проема.

В это же самое мгновение, далеко не в Заворотино, в канцелярии Тридевятого уезда младший ревизор Мирон Перьев аккуратно ставил дату на плановом акте о неправильном хранении лунных лопат. День у него был расписан по минутам, чернила не расползались, бланки были разложены по категориям, а чай остыл до допустимой служебной температуры. Мирон любил порядок не потому, что был занудой, хотя многие так считали, а потому что порядок хотя бы иногда защищал мир от человеческой изобретательности.

На стене над его столом висел прибор внеплановых вызовов: латунная рамка, стекло и стрелка, которая обычно дремала на отметке «терпимо». Сейчас стрелка дернулась, перескочила через «сомнительно», «нежелательно», «вызывает вопросы» и уперлась в красный сектор: «публичное исполнение словесной аномалии».

Мирон поднял голову. Стекло в рамке запотело изнутри, и на нем проступила надпись:

«Заворотино. Первое апреля. Ложь перешла в режим массовой слышимости. Возможен самовольный ревизор».

— Самовольный ревизор? — Мирон снял очки и протер их салфеткой. — Ревизор не может быть самовольным. Ревизор либо назначен, либо не ревизор.

Прибор щелкнул и выдал вторую строку:

«Назначить срочно».

На стол упал командировочный бланк. За ним — дорожная печать, удостоверение, портальная квитанция и тонкий серый плащ с эмблемой Тридевятого уезда. Мирон посмотрел на свой остывший чай, на аккуратный акт о лунных лопатах, потом на бланк, где стоял пункт назначения: «деревня Заворотино, объект высокой слуховой плотности».

— Нарушение процедуры, — сказал он.

Печать сама хлопнула по бланку.

Мирон вздохнул, взял чемодан, сложил туда чистые протоколы, запасные перья, маленький справочник полевых аномалий и, после короткого колебания, второй блокнот. Внеплановые деревни редко укладывались в один. Портал открылся прямо у двери канцелярии, пахнул сырой дорогой, солью, куриным пером и чем-то очень похожим на чужую шутку.

— Младший ревизор Мирон Перьев, — сказал он в пустоту, потому что порядок требовал представляться даже порталу, — следую по вызову. Основание: словесная аномалия публичного типа.

Портал ответил звуком, похожим на смешок, и втянул его вместе с чемоданом.

В Заворотино проем над дорогой раскрылся шире. Изнутри показался край черного чемодана, затем рукав серого плаща и блестящий носок сапога, который на полпути вниз сразу попал в лужу. Следом из портала вышел молодой человек с аккуратным лицом, красной печатью на ремне и таким выражением, будто его действительно в детстве кормили инструкцией, причем без сахара.

Филимон почувствовал, как улыбка застывает у него на лице. Народ молчал. А селедка из бочки сухо сказала:

— Ну вот. Теперь можно жаловаться официально.

Глава 4. Ревизор с чемоданом и грязью на сапогах

Молодой человек, вышедший из портала, очень старался сохранить служебное достоинство. Это было трудно: правая нога сразу ушла в лужу почти по щиколотку, чемодан ударился о край колеи, раскрылся, и по дороге веером полетели бланки с красными уголками. Из портала еще пахнуло канцелярской пылью, сургучом и чем-то кислым, похожим на чужую срочность.

Филимон Балагуров стоял у магазинного крыльца с указкой в руке и чувствовал, как внутри у него смех медленно сползает в живот. Минуту назад он сам придумал ревизора: с чемоданом, печатью и лицом, будто его в детстве инструкцией кормили. Теперь этот самый ревизор вынимал сапог из заворотинской лужи и смотрел на грязь так, словно она нарушила порядок пересечения границы.

Селедка в бочке первая пришла в себя.

— Ну вот, — сказала она мокрым голосом. — Теперь можно жаловаться официально.

Народ ахнул. Нина-продавщица прижала книгу жалоб к груди, Семен Кривой отступил за Пелагею, а Прасковья Шептунова открыла рот, но вовремя вспомнила утренний запрет и закрыла его двумя ладонями. Агафья Ладина посмотрела на Филимона так, что у него под фуражкой стало жарко.

Мирон Перьев поднял руку, намереваясь произнести вступительную формулу. В этот момент его чемодан окончательно раскрылся. Бланки, перья, дорожная печать, маленькая линейка для измерения аномалий и удостоверение с гербом Тридевятого уезда разлетелись по дороге. Один лист прилип к сапогу Егора-водителя, другой сел на бочку с селедкой, а удостоверение подхватил Генерал Громыхало, который подлетел откуда-то сбоку и ловко вцепился клювом в красную ленточку.

— Вернуть служебный документ, — сказал Мирон.

Генерал взлетел на забор, расправил крылья и громко зачитал то, что сумел разобрать вверх ногами:

— Миро... Перь... реви... зырь! Временно знаком с властью!

— Это не формулировка, — строго сказал Мирон. — Прошу передать удостоверение уполномоченному лицу.

— Уполномоченное лицо требует зерна, — объявил петух.

Филимон не выдержал и фыркнул. Смех тут же подхватили несколько человек, но Агафья шагнула вперед, и смех оборвался. Она не стала спорить с петухом, а подняла скалку. Генерал Громыхало покосился на нее одним глазом, взвесил служебные перспективы и бросил удостоверение прямо в руки Мирону.

— Документ возвращен без повреждений, — сказал он. — Караул наблюдает.

Мирон осмотрел удостоверение, стряхнул с края перышко и спрятал во внутренний карман. Затем подобрал печать, три бланка и перо, но остальные листы пытались уползти по ветру к канаве. Архип Чудин молча наступил каблуком на один, поймал второй и протянул ревизору.

— Держите. У нас бумага без присмотра быстро становится народной.

— Благодарю, — сказал Мирон и выпрямился. — Младший ревизор Межмирового отдела наблюдения за самовольными аномалиями, временными проходами, слуховыми выбросами и неучтенными артефактами Тридевятого уезда Мирон Савельевич Перьев прибыл по внеплановому вызову в населенный пункт Заворотино с целью проверки обстоятельств публичного исполнения словесной аномалии, а также установления ответственных лиц, допустивших...