Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 7)

— А мне что скажешь?

— Сумку помой.

— Что?

— Сумку. В ней пахнет прошлогодним укропом, мокрой газетой и тайным недоверием к продавщице.

Нина уставилась на соседку.

— Это каким таким недоверием?

— А таким, — сказала селедка. — Она считает, что ты ей сахар недовешиваешь.

— Да я не считаю! — вспыхнула соседка. — Я только проверяю дома.

— На своих весах с кривой стрелкой, — добавила селедка.

Толпа ахнула и радостно зашумела. Нина вытащила из-под прилавка книгу жалоб.

— Значит так. Если товар у нас разговорчивый, пусть пишет официально. Кто недоволен магазином — сюда.

— Книгу жалоб мне, — потребовала селедка.

— Это еще почему?

— Потому что жалобы у меня. На покупателей, хранение, пакеты, разговоры возле бочки и отсутствие таблички «Рыбу не тыкать пальцем».

Филимон засмеялся первым. Он не выдержал. Вслед за ним расхохотались все, кроме Агафьи и Архипа. Даже Нина, прижимая книгу жалоб к груди, дернула уголком губ. Селедка в бочке довольно булькнула.

Клякса на рукаве Филимона расползлась чуть выше. Он это почувствовал как легкий холодок по коже, но списал на ветер. Разве можно было сейчас думать о рукаве, когда народ смотрел на него так, как давно уже не смотрел? Не как на надоедливого деда с вечными выдумками. Как на человека, который открыл дверцу в чудо и стоит рядом, принимает аплодисменты.

Агафья подошла к нему вплотную.

— Филимон, хватит. Ты видишь, что происходит?

— Вижу. Торговля оживилась.

— Не торговля, а рыба.

— Рыба тоже имеет право на труд.

— Это не твоя шутка уже. Она сама пошла.

— Вот! — Филимон поднял палец. — Значит, шутка удачная. Хорошая шутка всегда сама идет, ее только подтолкнуть надо.

Архип встал рядом с Агафьей и сказал тише, но тверже:

— На Пятачке предупреждение было. Слово сегодня не просто слово.

— Архип, — Филимон похлопал его по плечу, — ты после своих тракторов и машинок теперь в каждом чихе видишь межмировую угрозу. Расслабься. Народ смеется.

— Пока смеется, — ответил Архип.

Филимон хотел отмахнуться, но селедка из бочки вдруг сказала:

— Следующего.

Очередь сразу оживилась, будто ее дернули за нитку. Федот Палыч вышел вперед с видом ревизора, который пришел ревизовать ревизию.

— Мне полкило. Без личных замечаний.

— Этому можно только понюхать, — решила селедка.

— Это почему?

— Он рыбу ест с вареньем.

У магазина наступила тишина. Даже Филимон потерял реплику. Федот Палыч побагровел.

— Кто сказал?

— Банка черничного варенья из твоего погреба, — ответила селедка. — Она до сих пор не оправилась.

Смех сорвался с толпы так резко, что Витька с деревянным мечом сел прямо на ступеньку. Федот Палыч махнул рукой и ушел, бормоча, что в Заворотино уже и рыба непатриотичная пошла.

Филимон сиял. Он ходил перед бочкой, как ведущий перед сценой, подсказывал публике, кому подходить, кому готовиться, кому не прятаться за чужой спиной. Чем громче смеялись люди, тем увереннее говорила селедка. Она уже не просто выбирала покупателей, а вела прием граждан: одному советовала не заворачивать рыбу в газету с некрологами, другой напомнила вернуть Нине три копейки, третьего похвалила за чистый нож и уважение к рассолу.

— Так, граждане, — сказала Нина, которой торговля наконец начала нравиться. — Кто хочет купить молча, тот пусть берет крупу. Рыбный отдел сегодня с характером.

Прасковья протиснулась к Филимону.

— Я же говорила, полезное вранье! Люди как ожили.

— А ты сомневалась?

— Я нет. Агафья сомневалась.

— Агафья по должности.

Прасковья наклонилась к его рукаву.

— У тебя что это?

— Где?

— Вот. Пятно какое-то.

Филимон посмотрел. Клякса теперь была заметной, размером с фасолину, и от нее уходили светлые нити вверх по шву.

— Нина, у тебя мел есть? — спросил он громко. — У меня рукав от славы засветился.

Народ снова засмеялся. Клякса на мгновение ярче вспыхнула и будто впитала этот смех. Филимон почувствовал короткий укол под кожей. Не больно, но неприятно, как когда старую занозу случайно заденешь. Он сжал рукав ладонью, потом отпустил. Нельзя было показывать тревогу. Артист не чешет занозу перед публикой.

Агафья заметила.

— Болит?

— Совесть, — поспешно сказал Филимон. — От избытка ответственности.

— Не шути с этим.

— А с чем шутить? С погодой? Она и без меня смешная.

Архип наклонился к Агафье.

— Видишь? Растет.

— Вижу.

Филимон сделал вид, что не слышит. Ему не хотелось, чтобы праздник испортили раньше времени. Он на своем опыте знал, как быстро деревня умеет переходить от «ой, смешно» к «ну вот, опять натворил». Всего один шаг, и ты уже не главный весельчак, а старый дурак с сумкой фокусов. А сегодня он не собирался быть старым дураком. Сегодня он был нужен.

— Граждане! — громко объявил он. — Поскольку селедочная комиссия показала сознательность, предлагаю расширить программу.

— Куда расширить? — насторожилась Нина.

— Пока словесно. Не бойся, товар не тронем.

— После твоего «словесно» у меня бочка заговорила.