Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 6)

— Я сказала, — ответила селедка из бочки. — Ты в прошлом году карася обсчитывал. За хвост взял, за глаза не извинился.

Пелагея перекрестилась и тут же спрятала руку за спину, чтобы не привлекать внимания. Прасковья издала тонкий счастливый звук, похожий на свист чайника. Нина медленно наклонилась над бочкой.

— У тебя санитарная книжка есть?

— У меня море за плечами, — сказала селедка. — А у вас в магазине пол криво помыт.

Филимон раскинул руки.

— Граждане! Прошу соблюдать очередь и уважать выбор морского продукта.

Агафья шагнула к нему.

— Филимон...

Но толпа зашумела. Одни отступали, другие тянули шеи, третьи лезли вперед, потому что всякий хотел узнать, достойный он покупатель или только так, посмотреть. Семен Кривой возмущался, что карась был мелкий и сам виноват. Нина требовала книгу жалоб. Селедка из бочки требовала сначала книгу благодарностей, потому что жаловаться она будет потом, когда оценит весь контингент.

Филимон стоял на крыльце, чувствовал, как на него смотрят, и расправлялся плечами. Смех еще не грянул по-настоящему, но набирался в людях, как вода в ведре. Его шутка не просто удалась. Она зажила. И Филимон, забыв про Агафьино предупреждение, про табличку на Пятачке и про светлую ниточку на рукаве, ударил указкой по бочке и объявил:

— Подходи честной народ! Сегодня селедка сама покупателей выбирать будет!

Глава 3. Рыба выбирает покупателей

У магазина стало тесно так быстро, будто Прасковья Шептунова не новость разнесла, а по дворам медом намазала. Еще пять минут назад у крыльца стояли только Нина-продавщица, Семен Кривой да Пелагея с корзиной. Теперь подтянулись Егор-водитель, две старушки с платками поверх шапок, мальчишка Витька с деревянным мечом, соседка Маня с бидоном и даже Федот Палыч, который в магазин ходил редко, потому что считал, что в приличном хозяйстве все должно быть свое, кроме соли и слухов.

Филимон стоял на крыльце с указкой в руке и чувствовал себя не стариком с больным коленом, а главным распорядителем районного праздника. Бочка с селедкой стояла у дверей, пахла морем, солью и Нининым недовольством. После первого голоса из бочки народ еще не решил, пугаться или смеяться. Это было самое вкусное мгновение: когда чудо случилось, а люди еще пытаются сделать вид, что оно могло не случиться.

— Значит так, — сказала Нина, уперев руки в бока. — Кто тут сейчас говорил? Филимон, если это ты под бочку залез, я тебя вместе с бочкой на улицу выставлю.

— Нина, — важно сказал Филимон, — я стою перед обществом, на виду, в фуражке. Под бочку я физически не помещаюсь, а морально вырос.

Из бочки раздалось мокрое фырканье.

— Это не он. Он только шумит. Я говорю.

Нина отшатнулась, но тут же наклонилась обратно, потому что продавщица в ней была сильнее испуга.

— Ты кто такая?

— Селедка атлантическая. Временно в рассоле. Постоянно при достоинстве.

Толпа выдохнула разом. Кто-то хихикнул, кто-то перекрестился, а Прасковья ахнула с таким счастьем, будто лично родила эту говорящую рыбу на благо деревни. Агафья, стоявшая чуть в стороне, только крепче сжала скалку. Архип рядом с ней молчал, но усы его смотрели на Филимона с явным подозрением.

Семен Кривой, которого селедка только что отказалась обслуживать за прошлогоднего карася, решил не сдавать позиции. Он подтянул штаны, сунул пакет обратно к бочке и сказал:

— Ты, рыбина, не путай. Карась был мой. Я его купил честно.

— Купил ты карася, — сказала селедка. — А уважение к карасю не купил. Взял за хвост, потряс, сказал: «Мелочь пузатая». Рыбное сообщество запомнило.

— Какое еще сообщество? — возмутился Семен. — Вы там в бочке что, собрание провели?

— Провели. Единогласно постановили: этому взвесить можно только рассол. Рыбу — смотреть издалека.

Егор-водитель хлопнул себя по колену и заржал. За ним рассмеялась Пелагея, за ним мальчишка Витька, а следом вся очередь, еще недавно готовая разбежаться. Смех покатился по крыльцу, задел оконную раму, вернулся к бочке и будто подлил в нее силы. Рассол внутри забулькал увереннее.

Филимон почувствовал, как у него по спине пошло тепло. Вот оно. Не шутка, не просто розыгрыш, а настоящее представление, где реквизит сам подхватывает роль. Он постучал указкой по краю бочки, стараясь не показать, что внутри у него самого все пляшет.

— Граждане, не толпимся. Селедочная комиссия работает по очереди. Семен временно отстранен за нарушение морского этикета.

— Какой еще этикет? — Семен обиделся по-настоящему. — Я всю жизнь рыбу ел, никто не жаловался.

— Может, потому что молчали, — сказала Агафья.

Эта фраза вышла у нее сухой, но народ снова зашевелился. Филимон заметил: Агафья не смеется. Архип тоже. Они оба смотрели не на рыбу, а на его рукав. Филимон машинально опустил глаза. Возле манжета телогрейки проступала светлая клякса, похожая на чернильный след, только чернила были не темные, а молочно-серые, будто кто-то капнул разбавленным лунным светом. Он потер кляксу большим пальцем. Не стерлась.

— Испачкался, — сказал он, больше себе, чем другим.

— Не похоже на грязь, — негромко сказал Архип.

— А на что похоже?

— На последствие.

Филимон не любил это слово. Чересчур длинное и по-взрослому тяжелое. Последствия бывают у тех, кто делает глупости без таланта. А он был человеком веселым, общественно полезным. Поэтому Филимон поднял голову, улыбнулся шире и обратился к толпе:

— Следующий покупатель! Пелагея, подходи. У тебя лицо честное, сумка крепкая, намерения, надеюсь, приличные.

Пелагея всполошилась, но шагнула. Бочка помолчала, будто рассматривала ее изнутри.

— Этой можно, — сказала селедка. — Она рыбу уважает. Только пусть пакет сменит. В таком пакете в прошлом месяце лежали гвозди, а мы к строительству отношения не имеем.

Пелагея заглянула в пакет и покраснела.

— И правда гвозди лежали. Откуда она знает?

— Рыба все знает, — объявил Филимон. — Особенно соленая. У нее память крепче.

Нина, оправившись, схватила весы.

— Хорошо. Раз уж говоришь, говори по делу. Пелагее сколько?

— Двести граммов и один хвостик для кота, — сказала селедка. — Кот у нее пожилой, но характер держит.

Пелагея расплылась в улыбке.

— Мурзе хвостик? Вот спасибо тебе, рыбонька.

— Не рыбонька, а представительница товара с правом голоса.

Нина отмерила селедку, но рука у нее дрожала. Она была женщина практичная: если товар говорит, его все равно надо продать, иначе к обеду очередь разнесет магазин по бревнышку. Пелагея ушла довольная, прижимая пакет к груди так, словно несла не селедку, а грамоту.

За ней полезла Маня с бидоном.

— Мне тоже взвесь. Только без разговоров, у меня суп на плите.

Из бочки послышался строгий вздох.

— Этой взвесить можно, но предупредить: не называй селедку «вонючкой» при детях. Дети перенимают пренебрежение к морской судьбе.

— Да когда это я называла?

— В прошлую пятницу. Возле лука. Свидетели: две морковки и продавщица.

Нина поперхнулась.

— Я ничего не слышала!

— Потому что считала сдачу.

Очередь хохотала открыто. Смех становился гуще, горячее, и Филимон видел, как от него словно подрагивает воздух над бочкой. Марфа-Полночница, появившаяся возле Агафьиных ног, шипела на эти подрагивания, как на мошкару. Филимон решил не обращать внимания. В хорошем представлении всегда что-нибудь подрагивает: занавес, нервы, публика.

Старушка Матрена протиснулась вперед.

— А мне можно?

— Можно, — сказала селедка. — Но в долг не брать. Ты потом забываешь не потому, что старая, а потому что удобно.

Матрена открыла рот, закрыла, покосилась на соседку и отошла в сторону с таким видом, будто вспомнила срочное дело. Соседка тут же полезла вперед.