Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 5)

Прасковья растерялась.

— Почему куры?

— Потому что хозяйки нервничают. Нервная хозяйка зерно бросает без души. Курица чувствует.

Аргумент был неожиданный, но звучал основательно. Прасковья посмотрела на свое ведро, на улицу, затем на Филимона. Новость в ней расправляла крылья.

— Значит, ты говоришь, сегодня вранье полезно?

— В малых дозах. Под наблюдением специалиста.

— А специалист кто?

Филимон расправил плечи и слегка тронул козырек фуражки.

— Деревенский мастер праздничного неправдоподобия. Сорок лет стажа, ни одной скучной смены.

Прасковья прыснула, но тут же зажала рот ладонью.

— Мне нельзя смеяться. Вдруг тоже сбудется.

— Смех, Прасковья, не сбывается. Смех случается.

У него на рукаве телогрейки, возле самого манжета, на миг проступила светлая ниточка. Такая тонкая, будто кто-то вытянул из солнечного луча волосок и пришил к ткани. Филимон не заметил. Прасковья заметила, но решила, что это нитка от старой подкладки.

— А что будет? — спросила она. — Ну, по программе.

— Все сразу нельзя. Народ должен дозреть. Сначала магазин. Там нынче селедка важная. Затем автобус. После — аптека. На рынке будет культурная часть.

Прасковья ахнула от восторга.

— Культурная часть на рынке?

— А где еще? В клубе пыль, а на рынке публика платежеспособная.

Она пятясь отходила, ведро в одной руке, крышка от бидона в другой. Филимон видел: понесла. Сдержится? Не сдержится. Да и зачем ей сдерживаться? Празднику нужен глашатай. Прасковья была не сплетница, а природная труба с человеческим лицом.

— Только ты не говори всем подряд, — добавил он, чтобы новость побежала быстрее. — А то Агафья ругаться будет.

— Я? Всем подряд? — обиделась Прасковья. — Я только предупредить.

— Вот и предупреди осторожно. Скажи: Филимон просил не собираться у магазина.

Прасковья остановилась.

— Так ты же хочешь, чтобы собрались.

— Поэтому и прошу не собираться.

— Хитрый ты, дед.

— Не хитрый, а методический.

Прасковья ушла быстрым шагом, который у нее назывался «я никуда не тороплюсь». Уже через две калитки она шептала Пелагее, что Филимон запретил собираться у магазина, потому что там будет что-то такое, что лучше видеть своими глазами. У третьей калитки новость стала крепче: Филимон якобы получил тайное разрешение на полезное вранье. У четвертой — что вранье сегодня лечит от тоски. У пятой — что в магазине пройдет ревизия селедочного характера.

Филимон слушал отголоски и улыбался. Публика собиралась сама, как тесто подходит в тепле.

Он пошел к магазину не сразу, а сделал круг мимо автобусной остановки. На остановке висело старое расписание, где время рейсов было исправлено карандашом, затем ручкой, а после чьим-то злым ногтем. Филимон достал из сумки маленькую бумажку и прикрепил ее под расписанием: «Сегодня автобус следует по настроению». Бумажка чуть шевельнулась, будто обрадовалась месту. Старик прижал ее пальцем.

— Рано, — сказал он. — Твоя сцена после магазина.

Бумажка успокоилась. Или Филимону показалось. Он подмигнул ей и пошел дальше, к аптеке. У дверей аптеки никого не было, только на крыльце стояла пустая тара. Филимон сунул за наличник сложенный листок: «Спрашивайте таблетки от совести. Возможны побочные признания». Потом задумался и перевернул листок лицом к стене. Пока рано. Хорошая шутка, как огурец в банке, должна настояться.

У дома Семена Кривого, где под навесом стояла старая машина, Филимон остановился дольше. Машина была зеленая, облезлая, с одной фарой чуть ниже другой, будто она постоянно подмигивала миру и сама себе не верила. Семен называл ее «ласточкой», соседи — «ведро с амбициями», а Филимон давно берег для нее номер.

— Погоди, красавица, — сказал он машине. — До тебя очередь дойдет. Сегодня ты у нас будешь самоходная кляча.

Под капотом что-то тихо щелкнуло. Филимон поднял брови.

— Проснулась? Вот и молодец. Только не начинай без команды, артистка.

Машина молчала. На рукаве у Филимона светлая ниточка стала заметнее и протянулась на полвершка вверх. Он, поправляя сумку, потер рукав ладонью. Ниточка не стерлась, но он решил, что это старая ткань полезла.

К магазину он подошел в нужный момент. Прасковья поработала добросовестно. У крыльца толпились Пелагея, Семен Кривой, две бабки с корзинами, водитель автобуса Егор в ватнике, продавщица Нина за прилавком грозила всем половником через открытую дверь. Чуть в стороне стояли Агафья с Архипом. Агафья держала скалку так, как другие держат зонтик в ненастную погоду. Архип смотрел на Филимона с подозрением человека, который видел, как слово умеет отращивать ноги.

— Филимон, — строго сказала Агафья, — я тебя сейчас по-хорошему предупреждаю. Сегодня не тот день.

— Агафья, голубушка, — Филимон снял фуражку и поклонился. — Каждый день не тот, если смотреть с утра. А к обеду оказывается — самый тот.

— Не мудри.

— Я не мудрю. Я улучшаю настроение населения.

Архип шагнул ближе.

— Улучшай молча.

— Молча настроение улучшают только коты. И то не все.

Марфа-Полночница, сидевшая у ног Агафьи, прищурилась. Филимон поспешно поправился:

— Присутствующих котов не касается.

Из магазина пахло хлебом, керосином от старой тряпки, сушеными яблоками и бочковой селедкой. Нина-продавщица выставила у прилавка деревянную бочку и жалела, что вообще открыла магазин. Толпа смотрела на Филимона с той самой смесью недоверия и ожидания, ради которой он и жил первое апреля.

— Народ, — сказал он, надевая фуражку. — В связи с повышением качества обслуживания сегодня в магазине вводится новый порядок. Покупатель больше не выбирает селедку. Селедка выбирает покупателя.

Пелагея прыснула. Егор-водитель хмыкнул. Семен Кривой сказал:

— Это правильно. Может, хоть селедка разберется, кому тут что положено.

Нина уперла руки в бока.

— Филимон, я тебя этой селедкой сейчас выберу за порог.

— Нина, не мешай реформе торговли. Реформа давно просилась.

Агафья подняла скалку.

— Последний раз говорю: остановись.

Филимон видел тревогу у нее в глазах, но решил, что Агафья не любит, когда веселье начинается без ее разрешения. Она всегда была такая: сначала ворчит, а затем сама смеется краешком губ. Архип, правда, не смеялся. Даже Прасковья, выглядывая из-за Пелагеи, держала рот ладонью, но глаза у нее горели.

Филимон поставил сумку на крыльцо, достал деревянную указку — бывшую ручку от старого половника — и торжественно постучал по краю бочки.

— Итак, уважаемая селедочная комиссия, прошу приступить к отбору достойных граждан. Начнем с Семена Кривого. Семен, подойди. Не бойся, она не кусается. Она соленая, ей не до того.

Семен шагнул вперед, протянул пакет и ухмыльнулся.

Из бочки раздался хриплый, мокрый голос:

— Этого не обслуживать.

Толпа застыла. Нина выронила половник. Егор перестал жевать спичку. Филимон, приготовивший следующую реплику, тоже замолчал, но только на миг. Внутри у него подпрыгнула радость такая горячая, что он чуть не рассмеялся раньше всех. Вот это да. Вот это реквизит пошел. Такого он не планировал, но разве настоящий артист отказывается от подарка?

Семен отдернул пакет.

— Это кто сказал?