Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 4)

— Граждане Заворотино! Просьба не расходиться, не пугаться и заранее не благодарить! Начинаем праздник честного вранья!

У колодца стало так тихо, что слышно было, как Марфа-Полночница втянула когти. Агафья крепче сжала скалку и поняла: день только начался, а слово сорвалось с привязи.

Глава 2. Праздник честного вранья

Филимон Балагуров проснулся еще затемно, хотя будильник у него давно не звонил: с тех пор как младшая дочка увезла в город последний хороший будильник, чтобы «папа не дергался по утрам», Филимон вставал по внутреннему петуху. Внутренний петух сегодня орал особенно торжественно. Первое апреля само стучало ему в ребра, как мальчишка в окно: вставай, дед, без тебя праздник начнется скучно.

Он сел на кровати, нашарил ногами тапки и сказал в темноту:

— Ну что, артисты, сегодня ваш выход.

Дом молчал. Молчание в доме у Филимона было отдельным жильцом: сидело по углам, лежало на второй подушке, звенело в пустой кружке у кровати. Филимон с ним не церемонился. Он щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась сразу, а мигнула два раза, будто подмигнула. Старик хмыкнул, поднялся и пошел к печке, прихрамывая лишь настолько, чтобы самому себе казаться не старым, а бывалым.

На столе с вечера лежала его первоапрельская тетрадь. Обложка была синяя, затертая, с надписью крупными буквами: «Лучшие розыгрыши. Проверено на людях». Ниже мелко стояло: «Не давать Прасковье до обеда». Филимон бережно открыл тетрадь, разгладил ладонью первый лист и улыбнулся. Почерк прыгал по строчкам, как веселый воробей: магазин, автобус, аптека, рынок, машина Семена, площадь.

— Порядок, — сказал он. — Сначала народ разогреть, потом дать культуру.

С печной полки он снял старую фуражку с треснувшим козырьком. Когда-то она изображала милицейскую, затем пожарную, а после — «уездного проверяющего по куриной дисциплине». Филимон поставил фуражку на стол перед собой и погрозил ей пальцем.

— Ты, фуражка, сегодня играешь власть. Не подведи. Смотри строго, но с душой.

Фуражка лежала строго. Или Филимону так показалось. Он достал из-под лавки коробку, перевязанную бельевой веревкой, и начал раскладывать реквизит. Табличка «Ревизия воздуха» пошла налево. Фальшивая справка о вреде уныния — направо. Пузырьки без этикеток, наполненные подкрашенной водой, заняли место возле старого аптечного пакета. Веревочка с узлами, которую он собирался использовать на автобусной остановке, легла рядом с игрушечным свистком. В самом низу коробки нашлась деревянная дощечка с надписью «Не входить: идет учет невидимого имущества».

Филимон поднес дощечку к глазам и довольно прищурился.

— А ты у нас сегодня, голубушка, пойдешь на площадь. Народ любит, когда невидимое имущество считают. Сразу каждый свое вспоминает.

Он говорил громко, чтобы не слышать, как за стеной постукивает остывшая печь. На гвозде возле буфета висела фотография: дочка, зять, двое внуков, все в городских куртках, все улыбаются так, словно фотограф сказал что-то положенное. Филимон туда не смотрел, но фотография все равно попадалась боковым зрением. В прошлом году обещали приехать в мае. Затем в июле. А после — «как только разгребемся». Разгребались до сих пор.

Он налил воды в чайник, поставил на плиту и машинально достал одну чашку. Рука сама потянулась к второй, но Филимон остановил ее на полпути, похлопал себя по пальцам и сказал:

— Куда? Артистам чай после представления. Пока один директор труппы.

Радио на подоконнике зашипело, поймало обрывок песни, потеряло его и заговорило чужим голосом про погоду в районе. Филимон сделал громче. Не потому, что погода его интересовала, а потому что голос в доме был нужен. Человеческий голос, пусть даже из коробки, лучше, чем тишина, которая смотрит в спину.

— Облачно, местами осадки, — сообщил диктор.

— Осадки у них, — сказал Филимон. — У нас сегодня выпадет смех. Местами громкий, местами до слез.

Чайник начал шуметь. На столе тихо дрогнула табличка «Ревизия воздуха». Филимон заметил краем глаза и довольно кивнул.

— Во, даже реквизит волнуется. Правильно. День ответственный.

Табличка дрогнула еще раз. Фуражка рядом чуть сдвинулась к краю стола. Филимон не насторожился. После всего, что случалось в Заворотино, когда скалки закрывали порталы, петухи рассуждали о карауле, а трактор требовал уважения, дрожащая фуражка не казалась бедой. Скорее наоборот: знак, что номер пойдет с огоньком.

Он сел, налил чай, отломил кусок черствого бублика и раскрыл тетрадь на свежей странице. Сегодня требовался не просто набор шуток. Сегодня требовалась программа. Филимон любил, когда все по порядку: сначала в магазине селедка выбирает покупателей, затем автобус якобы пойдет не в район, а в прошлый четверг, после — в аптеке появятся таблетки от совести, на рынке товар начнет сам себя продавать, у Семена старая машина станет «самоходной клячей», а вечером — общий финал на площади.

Он взял огрызок карандаша и написал сверху: «Праздник честного вранья».

Посмотрел на строчку и остался доволен. Вранье — слово плохое, но если вранье веселое, то оно почти лекарство. Главное — чтобы люди смеялись. Смеются — значит, живые. Смеются — значит, помнят, кто их развеселил. Не пройдут мимо, не кивнут одним подбородком, не скажут: «А, это Филимон, опять свое». Сегодня они будут ждать, что он еще выкинет.

Рука с карандашом задержалась над бумагой. Филимон посмотрел на фотографию у буфета и быстро отвернулся.

— А что, — сказал он, обращаясь к фуражке. — Если родня далеко, значит, публика рядом. Не пропадать же таланту.

Фуражка молчала. Табличка «Ревизия воздуха» снова дрогнула, но теперь на ее краю вспыхнула светлая ниточка. Филимон наклонился. Ниточка исчезла, будто ее и не было. Он потер глаза, хмыкнул и решил, что это от утреннего света.

— Вдохновение, — объяснил он сам себе. — Оно всегда сначала тоненькое, а потом как даст.

Умывался он быстро, по-военному, хотя в армии не служил из-за колена, которое в молодости повредил на лесопилке. Перед зеркалом причесал редкие волосы, пригладил усы и примерил фуражку. Вид получился значительный: не то проверяющий, не то артист районного масштаба, не то человек, которому нельзя не верить хотя бы из любопытства.

— Граждане, — сказал он зеркалу, — сохраняйте спокойствие. Сегодня все будет неправдой, но по-честному.

Зеркало ответило ему знакомым стариком в фуражке. Старик подмигнул. Филимон подмигнул в ответ и сразу почувствовал себя бодрее. Он сложил реквизит в холщовую сумку, табличку сунул под мышку, тетрадь — во внутренний карман телогрейки. У двери остановился, оглядел дом: кровать застелена, чашка одна, печь притихла, фотография на месте. Все как всегда. До тоски как всегда.

— До вечера не скучать, — сказал он дому. — Я быстро. Народ ждет.

На улице было сыро и свежо. Деревня только просыпалась: у Пелагеи хлопала заслонка, у Семена Кривого кашлянул во дворе мотор и сразу передумал заводиться, над трубами тянулся дым. Со стороны колодца донеслись голоса, но разобрать слов Филимон не успел. Он вдохнул полной грудью и поправил фуражку. Сегодняшний день был его сценой, а Заворотино — залом, где зрители могли ворчать, спорить и грозиться скалками, но все равно ждали представления.

Первой на пути попалась Прасковья Шептунова. Она вышла из-за угла с ведром и таким лицом, будто сама себя назначила хранительницей тайны, но тайна щекотала ей горло. Платок на ней был завязан неровно, один конец торчал в сторону, как уши у встревоженного зайца.

— Филимон, — сказала она шепотом, который слышали, наверное, даже куры у клуба. — Ты ничего сегодня не выдумывай. Агафья велела говорить коротко, точно и без этих твоих художеств.

Филимон остановился, поставил сумку на землю и внимательно посмотрел на Прасковью. Она вся дрожала от желания пересказать, почему именно так велела Агафья, но держалась. Это было даже трогательно.

— Прасковья, — сказал Филимон серьезно. — Ты когда-нибудь видела, чтобы я выдумывал?

— Постоянно.

— Неправда. Я не выдумываю. Я расширяю людям действительность.

— Вот ее сегодня расширять нельзя.

— Кто сказал?

— Все сказали. То есть не все, но главные. Архип с Агафьей с Пятачка пришли, а там табличка. Про словесную нагрузку.

Филимон приподнял брови. Табличка? Словесная нагрузка? Значит, день обещал быть еще лучше, чем он планировал. Если даже Пятачок вышел с объявлением, публика будет горячая. Он наклонился к Прасковье и понизил голос.

— Значит, ты еще не знаешь?

Прасковья сразу забыла про выдержку.

— Чего не знаю?

— Сегодня не просто первое апреля. Сегодня праздник честного вранья.

— Это как? — Прасковья придвинулась ближе. — Честное или вранье?

— Сегодня это вопрос очередности.

— Не поняла.

— Сначала человек врет, чтобы всем стало весело. Потом все честно признают, что им стало лучше. Польза для здоровья. Особенно от уныния, подозрительности и лишнего сахара в крови.

Прасковья нахмурилась, пытаясь отделить предупреждение от чепухи.

— А Агафья сказала без выдумок.

— Агафья хозяйственная женщина, ей по должности положено тревожиться. Но ты сама подумай: если в деревне все будут молчать, что случится?

— Тихо будет.

— Вот именно. А тишина в Заворотино вреднее сквозняка. В тишине люди начинают думать, кто кому что не так сказал десять лет назад. Затем обижаются, перестают здороваться, а там уже и куры страдают.