Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 2)

Агафья наставила на нее скалку.

— Даже не начинай.

— Я только хотела сказать...

— Вот именно.

На забор взлетел Генерал Громыхало. Рыжий, важный, с черным хвостом, он стоял так, словно сам себя назначил председателем всего утра. Петух хлопнул крыльями и объявил:

— Слово сказал — сам и паси!

— Да ты-то помолчи, пернатый начальник, — буркнула Прасковья.

Генерал надулся.

— Начальник не молчит. Начальник предупреждает.

— Предупредил бы до того, как у людей платки в узлы пошли, — сказала Агафья.

Марфа вышла на крыльцо, лапой прижала к доске маленькую светящуюся искру и держала ее, как мышь. Прасковья наклонилась.

— Это что?

— Огрызок слова, — сказал Архип.

— Откуда?

— Оттуда, откуда все наши радости. Изо рта.

Прасковья быстро прикрыла губы ладонью. В этот момент со стороны Чертового Пятачка донесся низкий гул. У Агафьи в шкафу звякнули банки с вареньем, у Архипа в ящике перекатились гвозди, а голубой пар над огородами стал шире.

— Пойдем, — сказал Архип.

— Куда?

— Сама знаешь.

— У меня каша.

— Каша подождет.

Чугунок в избе сердито бухнул крышкой.

Архип кашлянул.

— Или не подождет. Но Пятачок ждать точно не будет.

Агафья вернулась в избу, сняла чайник с плиты, накрыла чугунок полотенцем и взяла скалку. Скалка легла в руку привычно, будто только этого и добивалась. Архип поднял ящик с инструментами. Прасковья двинулась следом.

Агафья остановилась у калитки.

— А ты куда?

— Я как свидетель. Вдруг потом кто неправильно расскажет?

— Вот поэтому ты остаешься.

— Но население должно знать!

Генерал Громыхало спрыгнул с забора и прошел между ними.

— Население узнает по команде. Самовольное кудахтанье запрещено.

— Я не курица, — обиделась Прасковья.

— Вопрос спорный, — сказал петух и предусмотрительно отступил за Агафьину ногу.

До Чертового Пятачка Агафья и Архип пошли огородами, чтобы не поднимать деревню раньше времени. Марфа бежала впереди, хвост трубой. Роса висела на прошлогодней траве, куры провожали их с видом свидетелей, которые все видели, но показаний пока не дают. Архип шел чуть сзади и отводил ветки, чтобы не хлестнули Агафью по плечу. Один раз протянул руку к ее локтю, когда она перешагивала через борозду, но сразу убрал. Она заметила и промолчала. Сегодня молчание впервые казалось не упрямством, а осторожностью.

— Ступеньку потом починю, — сказал Архип.

— Какую?

— У крыльца. Скрипит.

— Я не просила.

— Я не жду.

— Чего?

— Просьбы.

Агафья хотела ответить колко, но Марфа оглянулась так строго, будто напомнила: сегодня каждая колкость может вырасти в отдельную беду. Агафья прикусила язык. Архип тоже понял и больше не продолжал.

На краю Чертового Пятачка их ждал Генерал Громыхало. Как он успел раньше, никто спрашивать не стал. Петух стоял на старом пне, грудь выпятил, крылья отставил. За его спиной лысая земля Пятачка мерцала голубыми прожилками. В обычные дни там ничего не росло. Сегодня казалось, земля подслушивает.

Посреди Пятачка торчала табличка. Вчера ее не было. Белая, ровная, с аккуратными буквами, она держалась не на колышке, а прямо на светящемся воздухе.

На табличке значилось:

«Первое апреля. Словесная нагрузка повышена».

Ниже было приписано мельче:

«Самовольные метафоры, преувеличения и шутки подлежат последствиям».

А в самом низу, будто кто-то дописал без разрешения:

«За базар отвечает говорящий».

Архип беззвучно присвистнул, одними губами. Агафья тронула табличку скалкой. Та звякнула, как крышка от кастрюли.

— Канцелярщина, — сказала она. — Даже беда у них с объявлениями.

— Пахнет Тридевятым уездом, — сказал Архип.

— Ты уезд по запаху различаешь?

— После первого дела с уездными чиновниками — да. У них бумага пахнет важностью и пылью.

Генерал Громыхало клюнул землю у таблички.

— Приказ дня: слово держать при себе. Выпустил — паси. Не поймал — отвечай.

— Ты это откуда взял? — спросила Агафья.

— С рассветом пришло. В клюв постучало.

Архип присел, достал отвертку и осторожно ткнул в землю. Голубая прожилка отползла от металла, как живой корешок.

— Слуховой слой поднялся.

— Говори по-человечески.

— По-человечески: сегодня деревня слышит лучше, чем надо. И верит быстрее, чем думает.

Агафья оглянулась на Заворотино. Там хлопали двери, тянулись дымки, у колодца звякало ведро. Деревня просыпалась и собиралась делать то, что умела лучше всего: разговаривать. Не от злости, а от жизни. В Заворотино молчал только тот, кто спал, обижался или задумал что-нибудь нехорошее.