Виктор Алеветдинов – Первое апреля в Тридевятом уезде (страница 1)

Первое апреля в Тридевятом уезде

Глава 1. День, когда слово лучше держать при себе

Первое апреля в Заворотино началось с того, что скалка Агафьи Ладиной сама перекатилась по столу к двери. Не упала и не стукнула, а именно перекатилась — деловито, как сторож, который занял пост раньше хозяйки. Агафья стояла у печи, держала ухватом чугунок с кашей и поняла: день будет такой, что лучше бы ему вообще не начинаться.

На подоконнике сидела Марфа-Полночница и смотрела на календарь. Обычно кошка смотрела на людей так, словно заранее знала все их глупости и только ждала подтверждения. Теперь она не сводила глаз с крупной цифры «1», под которой кто-то с вечера пририсовал карандашом кривой хвостик.

— Это кто тут художеством занимался? — спросила Агафья.

Марфа моргнула медленно и сердито. Самовар на полке булькнул, хотя был пустой с вечера. Полотенце на гвоздике шевельнулось, будто хотело прикрыть календарь, а скалка еще на палец придвинулась к двери. Агафья поставила чугунок на лавку, взяла скалку и вернула ее на середину стола.

— Лежи, где положено. Нечего мне с утра командовать.

Скалка выждала два вдоха и снова покатилась к краю. Марфа спрыгнула с подоконника, подошла к календарю, поднялась на задние лапы и ударила по листку. Над цифрой вспыхнула крошечная искра, похожая на светящуюся запятую. Кошка зашипела не на бумагу, а на эту запятую.

Агафья прищурилась. После трех прошлых заворотинских бед ее трудно было удивить. Она видела, как слух о пришельцах открыл настоящий проход на Чертовом Пятачке; как Архипов мини-трактор Бурчик решил, что он боевой конь; как старая стиральная машинка начала стирать не пятна, а обиды и прошлое. Но когда по избе с утра начинают летать знаки препинания, хозяйке лучше держать под рукой не только скалку, но и здравый смысл.

На крыльце скрипнула ступенька. Та самая, которую Агафья вчера вечером мысленно велела Архипу починить, хотя вслух ничего не говорила. Скрипнула раз, потом второй, с укором.

— Кто там? — крикнула Агафья.

— Свои, — отозвался Архип Чудин. — Хотя нынче слово «свои» лучше бы уточнять.

Агафья открыла. На пороге стоял Архип в телогрейке, с ящиком инструментов в одной руке и связкой дров под другой. В усах застряла стружка, на шапке сидел сухой листик, а лицо было такое серьезное, будто он пришел не калитку чинить, а деревню от суда спасать.

— Просто так шел? — спросила Агафья.

— Просто так мужчины с инструментами не ходят. Это подозрительно.

— Вот именно.

— Калитка у тебя скрипела.

— У меня весь дом скрипит, если прислушиваться.

— Дом старый, ему можно. А калитке рано голос подавать.

Он поставил ящик у порога, дрова сложил в угол так аккуратно, будто делал это каждый день, и только потом прошел к окну. Агафья заметила и дрова, и аккуратность, и то, что он не спросил, можно ли войти, пока она сама не отступила на шаг. Снаружи за огородами тянулся голубой пар — там, где начиналась тропа к Чертовому Пятачку.

— Ночью на Пятачке было неспокойно, — сказал Архип.

— Когда там спокойно было? У нас этот Пятачок спокойный только на словах, и то если рядом не произносить.

Марфа шипнула. Не на Агафью, а на слово «словах». Над столом мелькнула еще одна искра.

Архип поднял палец, но вовремя опустил.

— Вот про это я и пришел. Генерал Громыхало ночью три раза кричал. Не «кукареку», не «подъем», не «враг у сарая», а по-человечески: «Караул речевой!»

— Речевой? — Агафья поставила чайник на плиту и обернулась.

— Сам слышал. Я к Бурчику вышел, думал, опять во сне копытом землю роет, а там петух на заборе стоит, грудь колесом, и орет: «Слово сказал — сам и паси!» Потом крылом на Пятачок показывает.

Чайник еле слышно пискнул, хотя вода еще не нагрелась. Агафья посмотрела на календарь. Первое апреля таращилось со стены с такой невинностью, какой обычно прикрываются самые пакостные дни.

— Не нравится мне это, — сказала она.

— Мне тоже. Сегодня лучше говорить коротко.

— Это ты себе скажи.

— Я себе с ночи говорю.

— И как?

— Плохо, — признался Архип. — Мысль у меня без размаха не выходит.

Агафья сняла с полки две чашки. Одну поставила ближе к нему, вторую к себе. Архип на чашку посмотрел, будто ему орден выдали, но промолчал. Только сел на табурет, придвинув его так, чтобы не задеть треснувшую половицу. Она заметила и это. Он знал, где у нее треснула половица. Она знала, что он знает. Половица, кажется, тоже знала и поэтому скрипнула скромно, почти семейно.

— Сахар будешь?

— Один кусок. Как обычно.

— Я знаю, как обычно.

— Я знаю, что знаешь.

— Тогда чего говоришь?

— Разговор поддерживаю. Пока разрешено.

Марфа снова зашипела, на этот раз на слово «разговор». Над сахарницей вспыхнули две крошечные кавычки. Агафья смахнула их полотенцем, но кавычки не исчезли, а прилипли к стеклу.

— Видал?

— Видал. Плохой признак.

— Хороший какой?

— Когда скалка лежит, петух молчит, трактор не ревнует, а Прасковья ничего не знает.

С соседнего двора тут же донеслось:

— А я, между прочим, не глухая!

За окном у забора стояла Прасковья Шептунова с пустым ведром и торжеством человека, который вместо воды нашел новость на весь день. Ведро болталось в руке без дела. Сама Прасковья явно забыла, что собиралась к колодцу.

— Прасковья! — крикнула Агафья. — Ты что под окнами ходишь?

— Я по общественной тропе! А что у вас там про петуха, трактор и мою осведомленность?

Архип поморщился.

— Вот поэтому и говорю: язык бы кому-нибудь завязать.

Сказал он негромко, почти себе под нос, но дом услышал. Двор услышал. Первое апреля услышало лучше всех.

Прасковья ахнула. Ее цветастый платок сам затянулся под подбородком в аккуратный узел. Следом во второй. А затем попытался сделать третий, морской.

— Ой! — Прасковья схватилась за концы. — Это что за самоуправство на голове?

Агафья резко повернулась к Архипу.

— Договорился?

— Я образно!

— В Заворотино теперь образно нельзя. Сколько раз говорено?

Архип выбежал на крыльцо, придерживая усы, потому что Прасковья открывала рот для ответного проклятия.

— Не говори ничего! — крикнул он. — Сейчас развяжем.

— Это ты мне язык хотел завязать? — возмутилась Прасковья. — Архип Чудин, я тебе сейчас такое скажу, что у тебя усы в косичку...

— Не надо! — хором сказали Агафья и Архип.

Усы Архипа дрогнули и потянулись друг к другу. Он схватил их обеими руками. Агафья вышла на крыльцо со скалкой, прижала ею воздух возле Прасковьиного узла, и воздух тихо пискнул. Узлы ослабли. Прасковья дернула концы платка, освободилась и сразу набрала воздуха.