Виктор Алеветдинов – Неоригинал (страница 8)

Она говорила коротко, без спешки. Каждая деталь ложилась точнее любого протокола.

— Потом Кортес вышел из кабинета. Он уже был злой. Не на нас. На кого-то другого. У него дрожала левая рука, чуть-чуть. Он сказал маме, что био не имеют права приходить без вызова. Мама сказала, что у нас кончились таблетки. Он засмеялся. Потом её выключил.

Марк промолчал. Слово она выбрала сама.

— На руке у мамы был старый браслет контроля. Такие ещё ставят уборщикам и грузчикам. Кортес подошёл, приложил палец к кольцу, и браслет ударил током. Мама упала так быстро, будто под ней исчез пол. Он даже не посмотрел на неё. Сказал: «Уберите эту био-грязь с прохода».

Старик тихо выругался. Айла не обернулась.

— Ты испугалась?

— Да.

— Кричала?

— Нет.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Там нельзя было кричать. Там всё дорогое. Если бы я закричала, вышло бы, что это я испортила квартиру.

Марк перевёл взгляд на её руки. Узкие ладони, синяя жилка на запястье, тёмная грязь под ногтями, старый след от капельницы на правой кисти.

— Когда пришёл убийца?

— Почти сразу. Я сначала не поняла, что он уже внутри. Дверь не хлопала. Шагов не было. Просто в зеркале стало на одного человека больше.

У Марка внутри сухо щёлкнуло.

— В каком зеркале?

— В большом, у стены. Я его не любила. В нём всё было правильнее, чем рядом. Мама бледнее. Я грязнее. Кортес лучше, чем надо.

Марк видел это зеркало на фото. Представил комнату. Девочку у входа. Мать на полу. Кортес поворачивается. И в отражении появляется ещё кто-то.

— Ты увидела лицо?

— Нет. Капюшон. Маска до носа. Но глаза я видела.

— Какие?

Айла задумалась не как свидетель с протезом. Как ребёнок, который ищет не точное слово, а верное.

— Уставшие. Не злые. И как будто уже после чего-то. Не перед. После.

Протез попытался подсунуть Марку вероятностную схему. Он снова его заглушил.

— Он сказал что-нибудь?

— Мне — да. Очень тихо. «Закрой глаза, маленькая». Не как приказ. Как будто просил.

— И ты закрыла?

— Да.

— Почему послушалась?

Она чуть удивилась.

— Потому что он был первый взрослый в той комнате, который говорил со мной так, будто я человек.

В подвале стало совсем тихо. Даже ложка где-то в глубине перестала звякать о банку.

— Что ты слышала дальше?

— Один короткий писк. Как когда глохнет дешёвая игрушка. Потом шаг. Потом удар. Негромкий. Кортес не кричал.

— Нож?

— Наверное.

— Потом?

Айла сглотнула.

— Потом я открыла глаза. Кортес лежал, а тот человек стоял над ним и плакал.

Она сказала это ровно. От этого ударило сильнее.

— Ты уверена?

— Да.

— Не играл?

— Нет. У него плечи дёргались. Лицом можно подделать многое. Плечами труднее.

Марк смотрел на неё внимательно. Девять лет, а говорит так, будто жизнь давно научила её слушать не слова, а то, что их ломает.

— Что он сказал?

Айла зажмурилась на секунду.

— «Прости. Я должен был сделать это раньше».

— Точно?

— Да.

— И ушёл?

— Не сразу. Посмотрел на маму. Потом на меня. Я думала, сейчас убьёт и меня. Но он сказал: «Не трогай её голову. Дышит — значит, вернётся». Потом ушёл.

— Чем пах?

Девочка кивнула сразу.

— Подвалом. Страхом. Горелой пылью. И ещё чем-то сладким. Слабым. Как лекарство, которое пытаются спрятать во фруктах.

Марк закрыл глаза на секунду. Сладкий след. Не парфюм. Не бытовая химия. Может, стабилизатор для самодельной глушилки. Может, дешёвый антисептик. Может, лекарство.

— Ты раньше его видела?

— Нет.

— Но если встретишь, узнаешь?

Айла долго молчала.

— Не знаю, узнаю ли лицом. Но телом — да.

— Телом?

— Когда рядом с человеком плохо, это одно. Когда страшно — другое. Когда больно ему самому — третье. Он был как рана, которая ходит. Такое не путают.

Старик наконец опустил обрез. Марк встал, разминая колено, и огляделся ещё раз. Тут не было ничего, что можно загрузить в протокол без потери смысла. Ни идеальной записи, ни координат зрачка, ни угла поворота головы. Только сырость, голод, ребёнок с игрушкой и правда, которая не укладывалась в систему.