Виктор Алеветдинов – Неоригинал (страница 7)

Глава 2. Девочка и призрак

После пентхауса Кортеса прошло тридцать девять часов. Марк спал четыре — сидя в кресле, с револьвером на коленях и плащом на плечах. Частичный протез записал этот сон как неэффективный отдых и предложил заменить его зарядкой от сети. Марк мысленно послал его туда, куда обычно посылал всё, что пыталось заботиться о нём чересчур грамотно.

Теперь он стоял перед ржавыми воротами фабрики. Металл был холодный, в бурых потёках, с выцветшей надписью, где ещё читалось слово «сталь», а всё остальное съела сырость. За забором темнели пустые корпуса, выбитые окна и трубы. Когда-то здесь плавили металл. Теперь тут прятали тех, кого мир уже почти не считал людьми.

Ленц сказал: если девочка жива, искать надо здесь. Не в убежище, не в больнице, не у соцслужб. В подвале под гнилой фабрикой, куда не заглядывают дроны и где сеть работает так плохо, что даже хорошая слежка начинает нервничать.

Марк толкнул створку. Та пошла не сразу, будто ржавчина держала её на упрямстве. Потом отдала скрипом весь свой возраст, и из темноты сразу прилетел голос — хриплый, старый, со злостью, которую ни один кристалл так не соберёт.

— Ещё шаг — и я вышибу тебе колени. У меня дробовик. Без протеза. Без ограничителей. Не заблокируешь.

Марк остановился и поднял руки, не выпуская фонарь.

— Детектив Воробьёв. Ищу девочку, которая была у Кортеса в день убийства. Я один.

Тишина в ответ длилась чуть дольше, чем нужно для оценки угрозы. Значит, старик не один. Значит, стволов как минимум два. Может, три. Место было устроено правильно.

— Если ты Воробьёв, скажи, какой у тебя кристалл.

— Частичный. Гиппокампальный модуль. Старый.

— Поколение.

— Шестое.

— Значит, врёшь меньше, чем новые.

Из тени вышел человек. Худой, сутулый, с лицом, на котором шрамы лежали как старая карта. Левая рука кончалась у запястья грубой культёй. Правой он держал короткий обрез так, будто давно разговаривал им вместо приветствия.

— Воробьёв, — повторил он уже тише. — Тот самый. Полубио. Полукристалл. Про тебя много треплются.

— Болтливый город.

— Плохой город. Заходи. Только револьвер положи на пол.

Марк посмотрел на него.

— Тогда я без оружия.

— Здесь так и надо. Или ты пришёл девочку арестовывать?

— Нет.

— Тогда переживёшь.

Марк присел, положил револьвер у порога, ногой толкнул к стене. Старик кивнул кому-то за спиной. Справа тихо щёлкнул затвор. Вторая точка. Марк так и думал.

— Теперь иди, — сказал старик. — И если твой кристалл начнёт орать, я прострелю тебе башку раньше, чем он договорит.

Они пошли вниз по бетонной лестнице. Запах менялся с каждым пролётом: мокрое железо, старая краска, плесень, стоячая вода. Ниже пошли люди — дым от самодельных горелок, лекарства, каша, грязная ткань, детская моча, мыло, разведённое до прозрачности. Под всем этим держался слабый запах хлеба. Его было мало, но хватало, чтобы понять: тут ещё пытаются жить.

Внизу было тесно. Подвал разбили на ячейки простынями, листами жести и кусками рекламного пластика. Под потолком тянулись старые кабели. Они уже ни к чему не были подключены, но люди всё равно обходили их стороной.

Луч фонаря выхватывал лица. Женщина с младенцем, который спал слишком тихо. Подросток с ожогом на шее. Мужчина без ног, чинящий на коленях механический будильник. Двое мальчишек под армейским одеялом играли бумажными картами без картинок. Старуха резала картофель так аккуратно, будто готовила не баланду, а праздник.

Экранов не было. Только в дальнем углу стоял старый монитор охраны с выбитым стеклом. На пыли кто-то мелом написал: «не включать». Марк задержал взгляд, и протез сразу подал голос: отсутствие сетевой среды повышает риск дезориентации. Он мысленно заткнул его. Здесь этот голос звучал особенно неприлично.

Старик повёл его глубже.

— Не смотри долго на людей. Они тебя тут не знают.

— Они меня и наверху не знают.

— Наверху боятся формально. Здесь по-настоящему.

Марк ничего не ответил. Это было честно.

У самого конца подвала, за натянутой простынёй, сидела девочка. Она не пряталась. Просто сидела на ящике, поджав ноги, и гладила одноглазого плюшевого зайца, из распоротого бока которого торчала серая вата. Свет керосиновой лампы ложился на лицо неровно. Один глаз казался почти чёрным. Второй — зелёным, ясным до неуместности.

Айла была меньше, чем Марк ждал. Не по возрасту. По весу. Руки узкие, шея узкая, ключицы острые. На ней висел растянутый свитер, когда-то серый, теперь просто подвальный. Волосы собраны кое-как, с выбившимися прядями. Город давно пытался её стереть, но не дожал.

Старик остановился.

— Айла. К тебе.

Девочка подняла взгляд на Марка и не отвела. Взрослые обычно либо сразу смотрели в сторону, либо начинали оценивать. Она просто смотрела, будто сверяла его не с собой, а с чем-то, что уже знала.

— Ты детектив, — сказала она.

Не спросила. Утвердила.

— Бывает.

— Дядя Ленц говорил, ты похож на человека, который не любит, когда им командуют.

— Ленц много говорит.

— Ещё он говорил, что ты злой только до первой правды.

Марк сел на корточки, чтобы не нависать.

— Тогда он перепутал меня с кем-то вежливым.

Айла опустила глаза на зайца.

— Нет. Вежливые у нас обычно опаснее.

Старик за спиной Марка фыркнул. Марк достал флягу, открутил крышку, и в воздухе вспыхнул запах чёрного кофе.

— Хочешь?

Айла помотала головой.

— Мне нельзя. Сердце потом стучит, и приступ приходит быстрее.

Марк убрал флягу.

— Ты была у Кортеса в день убийства.

— Была.

— С матерью?

Айла кивнула.

— Мама убирала этажи. Иногда тайно. У Кортеса не было лицензии на био-персонал. Он не любил платить тем, кого не обязан признавать.

— Почему вы пошли к нему?

— Потому что он три месяца не отдавал деньги. Мама сказала: если не пойти, мы не купим лекарства. А если пойти, может ударить, но хотя бы увидит нас. Она любила, когда её видят.

Сказано было просто, без жалобы. Марк почувствовал, как под челюстью сжались мышцы.

— Что было дальше?

Айла сильнее прижала к себе зайца и на секунду посмотрела в пол.

— Мы пришли рано. В квартире было тихо. Воздух тоже был какой-то чистый, не квартирный. У него был дом, будто там не жили, а показывали, как надо жить. Мама надела перчатки ещё у лифта и сказала: стой у двери, ничего не трогай. Я стояла.