Виктор Алеветдинов – Неоригинал (страница 16)

— Почему? Сам боишься своего железа?

— Там остаточный разряд... сожжёшь себе модуль...

Марк посмотрел на устройство и убрал его в карман плаща.

— Спасибо за заботу.

Он мог добить. Мог выстрелить. Мог столкнуть его в воду и держать там, пока тот не перестанет дёргаться. Станция приняла бы это без комментариев. Вода смыла бы кровь, рельсы — звук. Но Марк не двигался.

— Давай, — сказал Даниил сквозь боль. — Ты же за этим сюда шёл. Проверить, можно ли меня остановить.

— Проверил.

— И?

— Можно.

Даниил слабо усмехнулся. Получилось страшно и жалко разом.

— Её нельзя отдавать никому, — сказал он. В голосе уже не было ни позы, ни нажима. Только остаток упрямства. — Никому, Марк. Ни им. Ни тебе, если начнёшь думать категориями задачи.

— Помолчи.

— Послушай. У тебя нет времени. После сегодняшнего они поймут быстрее. Такие сигналы не прячутся. Если «Скальпель» увидит хотя бы хвост спектра, они развернут охоту не на девочку. На явление. На принцип. На способ сделать сеть снова послушной.

Марк присел рядом на корточки.

— Зачем ты это мне говоришь?

Даниил моргнул медленно, будто даже веки требовали усилия.

— Потому что теперь я знаю, что это не миф. Не слух. Не байка про био-ребёнка, который ломает кристаллы. Это боль. Для нас — настоящая. Значит, она не просто угроза системе. Она её предел.

Марк ничего не ответил. Всё главное уже было сказано. Это и бесило сильнее всего.

Айла тихо кашлянула за спиной. Марк сразу вернулся к ней. Поднял на руки. Она почти ничего не весила. Только дрожала мелко и дышала в ворот плаща горячо и неровно.

— Уходим, — сказал он.

— А он? — прошептала Айла, глядя через его плечо.

Марк обернулся. Даниил всё ещё лежал. Попытался сесть. Не смог. Одна рука поднялась и снова упала. Если досье не врало, после такой перегрузки его ждали часы комы или почти комы. Если рядом не было подстраховки, он тут и останется. Наедине со своей правотой, которая впервые не спасла его от тела.

— Он поживёт, — сказал Марк.

— Ты уверен?

— Нет.

Она помолчала.

— Мне его жалко.

— Это нормально.

— А тебе?

Марк посмотрел на Даниила, на станцию, на пустой стул, на карту, которую вода уже начала есть по краям, на рекламный лозунг про бессмертие, вспухший на стене старой ложью.

— Да, — сказал он. — Но не настолько, чтобы отдать тебя.

Айла закрыла глаза и уткнулась лбом ему в шею. Марк пошёл к тоннелю. Шаг за шагом. Не быстро. Осторожно. Правый висок ныл. Модуль то ли стабилизировался, то ли только делал вид. Вода снова приняла их по колено. За спиной станция оставалась жёлтой точкой, которая скоро должна была погаснуть вместе с фонарём.

На выходе с платформы он всё-таки остановился. Не обернулся. Просто сказал в темноту:

— Теперь я знаю две вещи, Даниил.

Сзади долго не было ответа. Потом издалека, глухо, но ясно донеслось:

— Какие?

— Тебя можно остановить. И они уже придут за ней.

Тишина. Плеск. Капли. И только потом, почти шёпотом, из глубины станции:

— Да.

Обратный путь дался хуже. Айла обмякла у него на руках и то проваливалась в полусон, то вздрагивала всем телом, будто изнутри ещё шли остаточные разряды. Каждый её выдох Марк считал отдельно. Не потому, что боялся не досчитать. Счёт просто удерживал голову от распада.

Модуль наконец замолчал. Это было хуже писка. Молчание железа всегда означало одно из двух: норму или большую поломку. С его экземпляром чаще — второе.

Когда впереди показался тёмный бок старого вагона и выше, в кассовом зале, проступила первая бледная полоска выхода, Марк понял, что вынес из этой ночи не просто разговор с чудовищем. Он вынес формулу.

Айла — не случайность. Не больной ребёнок. Не сбой статистики. Она была естественной глушилкой того типа, с которым полные носители не умели жить. Не технической помехой, которую можно перепрошить, а пределом их архитектуры. И в одном Даниил был прав. Теперь охота перестала быть частным делом.

Когда они выбрались из служебной двери к сырому предутреннему воздуху Доков, город сверху всё ещё выглядел так, будто ничего не произошло. Трассы горели ровно. Башни молчали. Река тянула холодом.

Марк перехватил Айлу поудобнее, поднял ворот плаща и пошёл к фабрике, не оглядываясь. Позади оставалась станция, где копия впервые узнала настоящую боль. Впереди начиналась война, в которой одного этого знания уже не хватало.

Глава 4. Полынь и тишина

Дорога началась с тишины, которой в городе не было. Не с полной. До полной было далеко. Сначала пришлось пройти через всё, что обычно притворялось порядком: влажные лестницы сервисного выхода, грузовой причал под развязкой, серый поток людей, которые двигались ровно, согласованно, как будто каждому заранее загрузили его траекторию. Марк шёл среди них и чувствовал, как мир снова собирается в свою удобную ложь.

Айла держалась рядом и молчала. Рыжик висел у неё под мышкой, мокрый от речной сырости. Иногда она поднимала на Марка глаза, будто проверяла, здесь ли он ещё. Он был здесь. Пока.

На причале пахло мазутом, мокрым канатом и дрянным кофе из уличного автомата. Марк взял стакан, выпил половину в три глотка и только потом вспомнил, что фляга у него в ладони. Он остановился. Айла показала на его руку, и он выругался одними губами.

С экранирующим колпачком на виске мир начал расползаться ещё на чёрном рынке, когда он только примерил эту серую дешёвку у полуслепого торговца в подвале возле Южного моста. Тогда ему показалось, что он просто пьян. Теперь оказалось — нет. Пьяному хотя бы кажется, что он держит нить. Здесь нить то и дело рвалась. Частичный гиппокамп молчал под колпачком, как придавленный зверёк. Ни подсказок. Ни встроенной стабилизации. Только его голова. Старая, усталая, с дырами, которые он давно привык не замечать.

Баржа на Гудзоне была грузовой, ржавой и медленной. Капитан — био, с двумя золотыми зубами и ожогом на шее — не задавал лишних вопросов. Взял с Марка наличные, посмотрел на Айлу и отвернулся к рулевому столу.

— До Джерси, — сказал он. — Дальше сами.

— Нам и не надо дальше с тобой.

Капитан фыркнул.

— Все так говорят.

Они сидели на пустых ящиках под брезентом, пока баржа ползла вдоль воды. Город отступал медленно, как неохотно закрываемая программа. Башни ещё держались в дымке, дроны ещё резали над рекой свои дуги, но звук уже менялся. Меньше сервомоторов. Больше ветра. Меньше ровного гула распределителей. Больше плеска о железо.

Айла заснула почти сразу, свернувшись на ящике и подложив под голову зайца. Марк не спал. Держал в ладони бумажный билет до киевского пересадочного узла и каждые несколько минут проверял, на месте ли он. Знал, что это плохо. Всё равно проверял.

Поезд до европейского сектора был старый, наземный, с облупленной краской на вагонах. Таких почти не осталось на главных ветках. Медленные. Зависимые от рельса. Честные в своей уязвимости. Потому их и держали на серых направлениях, где корпорациям было не до комфорта.

В вагоне пахло пылью, горячим металлом и чужими куртками. Протезов здесь было меньше. Настоящих усталых лиц — больше. Женщина с ребёнком. Двое стариков с узлами. Подросток с перебинтованной кистью. Мужчина в строительной форме, который всё время трогал правый висок, где под кожей сидела старая дешёвая модель.

Айла смотрела в окно.

— Ты здесь раньше ездила?

— Нет. Мама везла меня в город по-другому. С пересадками. И ночью.

— Боишься?

Она подумала.

— Не сейчас. Сейчас ты рядом.