Виктор Алеветдинов – Неоригинал (страница 17)

Марк отвернулся к стеклу. За окном тянулись пустые ангары, низкие склады, полосы воды в бетонных чашах, потом пригороды и поля. Мир становился просторнее и беднее на функции. Здесь дома просто стояли. Криво. С пятнами на стенах. С бельём на верёвках. С людьми, которые поднимали головы на поезд и не выглядели частью одной схемы.

Через три часа у него началась первая настоящая путаница. Он проснулся от того, что Айла дёргала его за рукав.

— Вставай. Это наша пересадка.

— Что?

— Пересадка.

Марк поднялся, посмотрел в окно и увидел, как станция уже уходит назад. Платформа. Люди. Серый козырёк. Всё уплывало.

— Чёрт.

Он рванулся к двери, но поезд уже набирал скорость. Автоматика даже не дала шанса на глупость. Марк ударил ладонью по панели так, что та коротко пискнула.

— Ты спал, — сказала Айла. — Я будила. Два раза. Потом пошла за водой. Вернулась — поезд тронулся.

— Почему не разбудила сильнее?

— Я будила.

Она не оправдывалась. Просто ставила факт на место. Марк выдохнул через нос, сел обратно и закрыл глаза.

— Следующая?

— Через сорок минут. Я посмотрела на схеме.

— Когда успела?

— Пока ты спал.

Следующая станция была хуже. Глухой пересадочный узел, где по перрону ходили два патрульных протеза в бело-серой форме ЕАП. Марк увидел их сразу и опустил голову. Колпачок скрывал излучение частичного модуля, но близкий сканер мог взять и по костной геометрии, и по шраму, и по десятку других мелочей.

— Держись за меня, — сказал он.

Они пошли вдоль стены. Спокойно. Не быстро. Спешка светится ярче паники. Один из патрульных повернул голову в их сторону. Лицо почти человеческое. Гладкое. Нейтральное. Кристалл за ухом мерцал мягким служебным голубым.

— Документы.

Марк остановился, достал пачку бумаг. Настоящих, мятых, с поддельными штампами серой логистической службы. Пальцы слушались плохо. Нужный лист оказался не там. Потом исчез вовсе. Айла вдруг кашлянула. Не громко, но резко, с надрывом. Согнулась пополам и вцепилась в рукав Марка, будто сейчас упадёт.

Патрульный посмотрел на неё.

— Что с ребёнком?

— Радиационная лихорадка, — сказал Марк. — Везу на северный фильтр. Направление в третьем листе.

Патрульный отступил на полшага. Второй мельком просмотрел верхнюю страницу и уже не стал требовать остальное.

— Проходите. И держите её подальше от линии связи.

— С радостью.

Они свернули в грузовой коридор, только когда двери закрылись за спиной. Айла сразу выпрямилась.

— Это ты сейчас придумала?

— Не совсем. Меня правда тошнит в поездах.

К вечеру они добрались до киевского узла. Дальше обычные маршруты кончались. На южной окраине города им продали место в кузове старого электрофургона, который вёз инструменты и фильтры к приграничным строителям. Водитель не хотел брать девочку.

— Дети там долго не живут.

— Эта живёт.

Водитель посмотрел на Айлу, на её глаза, на Рыжика, ничего не сказал и отвёл взгляд.

Фургон трясся на разбитой дороге. За окнами тянулись поля, потом лесополосы, потом пустые участки, где старая асфальтовая лента шла среди выбитой земли и бурьяна. Дроны встречались всё реже. Световые вышки тоже. В какой-то момент Марк поймал себя на том, что уже минут десять не слышит ни одного системного сигнала. Ни служебных пингов. Ни рекламы в ближнем диапазоне. Ни сетевой подложки, к которой мозг города привык так же давно, как к шуму крови в ушах.

Остались только мотор, ветер в щелях и скрип плохо закреплённого ящика в кузове.

— Слышишь? — спросила Айла.

— Что?

— Ничего.

Он прислушался. Да. Именно это. Ничего. Не пустота. Не глухота. А отсутствие слоя, который обычно забивал всё остальное. На его месте проступили отдельные звуки: как ремень тёрся о металлическое кольцо, как в кузове перекатывалась гайка, как у водителя сбивался ритм дыхания.

Ночью они сошли раньше последнего кордона. Дальше — только пешком. Водитель высадил их у бетонного блокпоста, давно выведенного из постоянной эксплуатации. Остались прожектор на поворотной штанге, облезлый щит с эмблемой ЕАП и полузасыпанная будка. Над трассой кружил один старый наблюдатель с ленивой траекторией. Марк дождался, пока тот уйдёт на дальнюю дугу, и повёл Айлу в лес.

Земля здесь уже была другой. Жёсткой. Неровной. С участками, где мох казался чёрным даже в слабом свете. Воздух пах влажной корой, ржавчиной, травой и чем-то ещё — сухим, горьким, будто под слоем листьев всё ещё лежала старая пыль аварии.

— Полынь, — сказала Айла.

— Что?

— Ты нюхаешь. Это полынь.

Он и правда остановился из-за запаха. Полынь резала резко. Она не была похожа на стерильные ароматы из городских климатических систем. Те пахли картинкой о природе. Эта пахла землёй, горечью и упрямством.

Они шли по узкой тропе между соснами. Иногда Айла шла впереди, иногда оборачивалась и ждала, пока Марк нагонит. С экранированным модулем он быстро начал терять ритм. Дважды свернул не туда. Один раз остановился перед поваленным стволом и несколько секунд не мог понять, перелезать через него или обходить. Мысль вернулась с усилием и тупым стыдом.

— Дай карту, — сказал он после третьей ошибки.

Айла протянула сложенный лист. Марк развернул его, посмотрел на лес, отметки, старую просеку, дренажный канал, на знаки, которые сам рисовал ночью в дешёвой гостинице над станцией, и не понял ничего. Линии на секунду стали просто линиями. Он молча свернул карту и вернул девочке.

— Веди.

Айла не улыбнулась. Только кивнула.

Перед рассветом они наткнулись на первую свежую ловушку. Между двумя деревьями была натянута почти невидимая леска с вплетёнными в неё ржавыми гайками и обломками изолятора. Для обычного человека — сигнальная растяжка. Для носителя кристалла в зоне — ещё и примитивный резонансный маркер.

Айла остановила Марка за рукав раньше, чем он сделал ещё шаг.

— Здесь.

— Видишь?

— Нет. Слышу.

Она присела, развела ветки и показала на леску. Марк опустился рядом, достал нож, перерезал линию в двух местах и медленно уложил её на мох.

— Дед Илья?

— Нет. Это ближе к внешнему кругу. Наши так не ставят. Это от тех, кто ловит беглецов.

— ЕАП?

— Или мародёры. Здесь всем нравится чужая слабость.

Свет серел. Лес выступал из темноты кусками: ствол, коряга, куча камней, старая бетонная плита, ушедшая в землю под углом. Иногда среди деревьев попадались знаки прежней жизни — остаток проволочного забора, выгоревшая кабина, ржавый остов легковушки, уже почти проглоченный корой.

Они вышли к старой дороге на рассвете. Точнее, когда-то это была дорога. Теперь — полоса потрескавшегося бетона, через которую росла трава. На обочине стоял ржавый указатель. Часть букв съела коррозия, но название ещё читалось.

Чернобыль-2.

Под ним белой краской кто-то когда-то вывел стрелку налево.