Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 7)

— Это монтаж? — спросил Сону.

Миджин посмотрела на него так, будто он оскорбил её профессию и личность сразу.

— Я не монтировала. Я даже сохранить не успела.

Под роликом уже были комментарии. Юри наклонилась ближе. Видео не было опубликовано: кнопка «загрузить» ещё горела серой, файл висел в черновиках. Но внизу уже бежали строки: «Когда будет продолжение?», «Они должны найти седьмой фонарь», «Пусть эта холодная девушка наконец поверит», «Актёр милый, пусть останется с ней», «Не называйте смотрителя по имени». Последний комментарий появился без аватара, а следом за ним — ещё один, уже совсем без подписи: «Я тоже хочу красивую историю».

Глава 4. Мёртвая зона

Дэхён сказал, что ночные вылазки в проклятые туристические зоны — это не исследование, а способ стать пациентом без страховки. Сону ответил, что страховка у него плохая, зато лицо запоминающееся, так что в случае исчезновения свидетели справятся. Дэхён посмотрел поверх очков так, будто уже составлял медицинское заключение: «Склонен шутить при угрозе утраты базового инстинкта самосохранения».

Они договорились просто: Сону зайдёт в парк на десять минут, снимет переход между нормальной связью и провалом, вернётся к главному входу. Дэхён будет ждать за воротами. Если через пятнадцать минут Сону не выйдет, он позвонит в полицию, пожарным, скорой и отдельно матери Сону, потому что один из этих вариантов точно должен был его напугать.

— Не геройствуй, — сказал Дэхён.

— Я массовка. У меня нет бюджета на геройство.

— Вот именно. Массовку убирают первой.

Шутка не сработала. Они оба это услышали.

Ночью парк Ёнхва выглядел не закрытым, а отвернувшимся. Ворота были заперты только с виду: боковая калитка у служебного въезда плохо держалась на петле после вчерашней давки. Сону пролез внутрь, стараясь не задеть цепь. Металл тихо звякнул, и звук ушёл в аллею, не вернувшись эхом.

За оградой город продолжал жить: автобусы шипели на остановке, в окнах домов горели кухни, где кто-то доедал поздний ужин. Здесь же свет был разреженным. Фестивальные гирлянды висели погашенными, мокрые бумажные фонари скукожились под навесами, баннеры хлопали на ветру без прежней праздничной наглости.

Сону включил камеру на телефоне.

— Проверка. Ли Сону. Время — двадцать три сорок восемь. Нахожусь в парке Ёнхва, куда не должен был приходить, что будет внесено в протокол моим очень раздражённым другом.

Он повернул экран к себе. В углу горели пять делений связи.

— Сеть полная. Я у главной аллеи. Если это видео найдут без меня, прошу использовать лучший дубль и не выбирать кадр, где у меня подбородок как у человека, проигравшего генетике.

Голос звучал ровнее, чем он чувствовал. Профессиональная привычка: камера требовала собранного лица, даже когда под рёбрами шевелилась трусливая, живая просьба уйти.

Сону пошёл к закрытой лужайке за павильоном. Днём туда не пускали посетителей: табличка обещала «реконструкцию декоративной зоны». Ночью за сетчатым ограждением торчали чёрные пни и низкие каменные плиты, наполовину скрытые травой. Свет от города сюда почти не доставал. Телефон продолжал показывать пять делений.

— До границы лужайки три метра. Связь есть.

Он сделал шаг. Потом ещё один. На третьем экран мигнул, и деления исчезли разом. На их месте появилась надпись: нет сигнала. Сону остановился, и холод под рёбрами на секунду стал сильнее любопытства.

— Отлично, — прошептал он. — Вот это уже материал.

Он поднял телефон выше, чтобы захватить табличку, ограждение и экран без сети. Камера дернулась, изображение посыпалось цифровыми квадратиками, хотя запись не должна была зависеть от связи. В этот момент телефон издал звук входящего сообщения.

Сети не было. Wi-Fi не было. Bluetooth отключен. Но в списке уведомлений появилось новое голосовое сообщение. Отправитель — пустая строка. Палец Сону завис над кнопкой воспроизведения. Дэхён сказал бы: не открывай. Дэхён записал бы показания прибора, температуру воздуха, влажность, геолокацию, а потом потребовал бы выйти из зоны и повторить опыт при свидетелях. Нормальный человек тоже не стал бы слушать мёртвый канал в ночном парке.

Сону нажал.

Сначала пошёл шум. Не электронный, а плёночный: такой давала старая кассета отца, когда лента цеплялась за головку. Потом голос произнёс:

— Не стой на метке.

Сону медленно опустил взгляд. Под его кроссовком на мокрой земле был маленький квадрат синей клейкой ленты — точно такой, какими в павильоне отмечали позиции актёров. Он отступил. На месте, где он стоял, трава была примята в круг, хотя вокруг росла ровно. Голосовое продолжало играть.

— Они любят тех, кто сам приходит в кадр.

— Отец?

Ответа не было. Шум сменился далеким звоном телефонного аппарата и оборвался. Сону попытался сохранить сообщение, но экран мигнул, файл исчез из списка и вернулся уже без длительности: 00:00. Он включил запись камеры снова и заговорил быстрее.

— При отсутствии сигнала пришло голосовое сообщение. Содержание: «Не стой на метке». На земле обнаружена синяя разметка. Сейчас снимаю…

В кадре вместо ленты была только трава. Сону резко опустил телефон. Синяя метка всё ещё находилась у носка. Он включил фонарь, приблизил камеру, но на экране трава выглядела гладкой — без клея, без примятости, без доказательства.

— Не смешно.

Из-за сетки донёсся девичий голос. Звук был тонким, сорванным, будто девочка кричала уже давно и берегла остаток дыхания.

— …а!

Сону замер.

— Эй?

Молчание. Он обошёл ограждение и нашёл разрыв в сетке, прикрытый ветками. За ним начиналась закрытая лужайка. Влажная земля липла к подошвам, пни старых стражей торчали по краям, как обрубленные запястья. Между ними висел запах мокрого дерева и железа.

Девушка стояла у дальней дорожки. Школьная форма была старого образца: тёмная юбка, жакет с эмблемой, белые гольфы в грязи. Волосы собраны лентой. В руках она держала пустой поводок для брелока, такой обычно цепляли к телефону. Лица Сону не видел — она стояла боком и смотрела в темноту между деревьями.

— Вы заблудились?

Она не обернулась.

— …а!

В этот раз он понял: она звала кого-то по имени. Начало имени исчезло. Не заглушилось ветром, не провалилось из-за расстояния — место звука было вырезано аккуратно, как дырка в плёнке.

— Кого вы ищете?

Девушка шагнула вперёд.

— Я сказала ему ждать у моста. Я сказала, что вернусь. Я не помню, как его…

Она коснулась горла. Пальцы дрожали.

— Как его звали? — тихо спросил Сону.

Школьница повернула голову. Лица у неё не было именно настолько, чтобы мозг Сону пытался дорисовать черты и не успевал: бледное пятно, тень рта, глаза, которые не удерживали форму.

Сону отступил. Не обида, не злость на Тэхо, не желание доказать Юри правоту — страх пришёл простым и телесным: пот на спине, холод под языком, пальцы, сжавшие телефон до боли. Если он исчезнет здесь, кто будет помнить, что он был не стаканом, не плечом в кадре, не шуткой у выхода из павильона?

Камера продолжала писать. Красная точка записи мигала в углу. Сону поднял телефон к девушке.

— Скажите своё имя.

Она открыла рот, но вместо имени пришёл шорох, как если бы кто-то провёл ногтем по магнитной ленте.

— Ещё раз. Пожалуйста.

Девушка заплакала без звука. Потом резко посмотрела за его спину. Сону не успел обернуться.

Чья-то рука зажала ему запястье, выкрутила телефон вниз и ударила по локтю так точно, что пальцы разжались сами. Аппарат упал в траву. Сону дернулся, но его сразу прижали к сетке лицом в холодный металл.

— Я говорил уходить, — сказал Кан Тэхо.

— А я плохо воспринимаю угрозы от людей, которые ломают чужие камеры.

Тэхо усилил нажим. Сетка впилась Сону в щеку.

— Это не угроза.

— Да, вы уже объясняли. Инструкция. У вас ужасная клиентская поддержка.

— Молчать.

Сону попытался повернуть голову. Школьницы у дорожки уже не было. Только трава, пни и пустая лента для волос, зацепившаяся за ветку.

— Там была девушка.