Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 5)

Юри смотрела на него так, будто каждое слово нужно было держать пинцетом.

— Ваш отец жив?

— Для документов — да. Для семьи — ушёл. Для кассеты с прошлой ночи… — Он остановился. — Я не знаю.

Её взгляд дрогнул на слове «кассета». Внутри у Сону поднялась прежняя привычка: сделать себя удобным, смешным, неопасным. Отдать ей лёгкую версию, чтобы не выгнали. Он даже почувствовал, как лицо готовится к роли, но Юри чуть наклонила голову, и в этот момент он понял: она слышит не улыбку. Она слышит то, что он сам не произнёс. «Пожалуйста, не решай, что я смешной».

Юри моргнула. Быстро, почти незаметно, как человек, который наткнулся не на реплику, а на открытую рану и впервые не знает, куда деть руки. Сону выпрямился. Пакет с накопителем остался между ними на стойке.

За окном ветер дернул фестивальный баннер. Красные ленты у дерева вытянулись к аллее, будто кто-то за невидимой оградой тянул их на себя. В кафе пахло кофе, мокрыми пальто и клубничной пенкой. На стаканчике у выдачи имя клиента расплывалось чёрным пятном, хотя картон был сухим. Юри увидела это тоже и уже не сказала ему уходить.

Глава 3. Фестиваль начинается после дождя

Миджин поставила телефон между собой и лицом Юри так близко, что в чёрном стекле отразились сразу две Юри: настоящая — с усталым взглядом и пятном кофе на манжете, и сглаженная камерой — с мягкой кожей и почти терпимым выражением. За их спинами гудел вход в парк Ёнхва: бумажные фонари под аркой, киоски с токпокки, сладкие хоттоки, пластиковые дождевики с сердцами и баннер фестиваля, хлопающий на ветру: «НАЙДИ СВОЙ СВЕТ».

— Скажи: «Я не верю в судьбоносные встречи», — попросила Миджин.

— Я не верю в судьбоносные встречи.

— Не как судебный эксперт. Чуть живее.

— Я не верю в судьбоносные встречи и имею по этому поводу доказательную базу.

— Прекрасно. Подписываю: «Девушка, которая ненавидит романтику, идёт в самое романтичное место Сеула». Миллион просмотров, если ты по дороге кого-нибудь оскорбишь.

Юри поправила ремень сумки. Внутри лежал повреждённый ноутбук, блокнот с правками для веб-дорамы и телефон, который с утра показывал пустой журнал вызовов. Вчерашняя подпись исчезла не стеревшись, а так чисто, будто её никогда не было. Только Юри помнила, как на экране стояло слово: «Мама».

— Я не иду ради твоего ролика.

— Конечно. Ты идёшь, потому что таинственный звонок без номера, седьмой фонарь, странный актёр с виноватыми глазами и исчезающие имена на стаканчиках. Но ролик делает это монетизируемым.

— Не снимай звонок.

— Я не снимаю звонок. Я снимаю атмосферу.

— Атмосфера в Ёнхва ест людей по краям.

Миджин опустила телефон на пару сантиметров. Она умела не превращать чужой страх в контент, пока страх смотрел прямо на неё, и это было редким проявлением её доброты.

— Ты сейчас шутишь?

Юри посмотрела на арку парка, на бумажные фонари — красные, белые, золотые. Днём они казались сувенирными, но к вечеру внутри каждого загоралась маленькая круглая жизнь, и туристы тянулись к ней, как к обещанию, которое можно купить за несколько тысяч вон.

— Хотела бы.

У турникетов толпились пары. Девушка в белом кардигане поправляла парню воротник, двое школьников привязывали к стенду бумажное желание, блогеры разворачивали мини-штативы. Камеры, телефоны, кольцевые лампы — весь вход мерцал маленькими экранами, будто город принёс сюда запасные глаза.

Юри сделала шаг за арку, и связь на телефоне просела с пяти делений до двух. Потом снова поднялась. На миг появилась строка «нет сети», но уведомления продолжали приходить: реклама фестиваля, сообщение от продюсера, три голосовых от Миджин, записанные пять минут назад и уже забытые самой Миджин.

— Видишь? — прошептала Юри.

— Вижу, что ты делаешь лицо, которое набирает просмотры лучше любого фильтра.

— Миджин.

— Ладно. Сниму только общий план.

Миджин подняла камеру не к Юри, а к аллее, и парк будто принял это за команду. Музыка с ближайшей сцены стала тише, хотя колонка не выключалась. Люди разошлись по дорожкам не хаотично, а слоями: пары ближе к фонарям, семьи к лавкам с едой, одиночки вдоль ограды, где их легче было не заметить. В воздухе пахло мокрой бумагой, жареным перцем и молодой травой. Ветки над дорожкой качнулись в одну сторону, открывая вид на мост Первого Дождя.

Мост был темнее, чем на афишах. Над ним пока не горело ничего, кроме обычных гирлянд, но тело Юри узнало место раньше памяти: большой палец заныл там, где пятнадцать лет назад держал чужую ладонь.

— Нам туда не надо.

— Нам надо к павильону. Это рядом, но не туда. Почти не туда.

— У тебя выдающийся талант успокаивать через ложь.

— Это блогерская этика.

Телефон Юри завибрировал. Она дернулась, но на экране было сообщение от неизвестного номера: «Я у павильона. Это Сону. Не пугайтесь. Хотя поздно, да?» Миджин вытянула шею и прочитала быстрее, чем Юри успела закрыть экран.

— Это тот самый кофе-убийца?

— Не называй людей по функции.

— Ты называла его катастрофой на ногах.

— Это было точнее.

Сону стоял у павильона Шести Фонарей, под вывеской с картой фестиваля. В ухе у него был один наушник; он снял его, как только увидел Юри, будто его поймали не на музыке, а на разговоре с невидимым человеком. Куртка была та же, серая, только высохшая. В руках — папка, телефон и бумажный пакет с логотипом мастерской ремонта техники.

— Я не преследую вас, — сказал он вместо приветствия.

— Плохое начало для человека у парка после звонка без номера.

— Согласен. Переформулирую: я пришёл сюда, потому что голос моего отца в наушнике сказал: «До павильона, потом к мосту». Это звучит хуже?

Миджин медленно подняла камеру, но Юри отвела объектив ладонью.

— Не снимай.

— Я снимаю доказательства.

— Ты снимаешь чужой приступ.

Миджин обиделась, но камеру опустила. Сону посмотрел на павильон. Внутри стояли шесть больших фонарей на деревянных рамах. Днём они были декоративными, с надписями для туристов: «Первая встреча», «Неловкий жест», «Недосказанная фраза», «Ссора», «Возвращение», «Первый поцелуй». Рядом фотографировалась пара; парень держал девушку за плечи, она смеялась в объектив чужого телефона.

— Надписи новые? — спросил Сону.

— Фестиваль каждый год придумывает способ брать деньги за одно и то же.

— Нет. Я был здесь в прошлом году. Там были обычные пожелания: здоровье, удача, экзамены, любовь без долгов по кредитам.

Юри взглянула на деревянную раму первого фонаря. Кистью было выведено: «Первая встреча». Краска казалась свежей, но в трещинах дерева лежала старая чернота, будто надпись не нанесли, а откопали.

Из ближайшей аллеи донеслись аплодисменты. Девушка с букетом стояла перед парнем на колене, у сцены юноша взял микрофон у ведущей, в другом конце площадки кто-то развернул плакат: «Ты моё чудо». Ещё одна пара замерла у дерева с красными лентами, и парень достал коробочку с кольцом. Все признания начались почти одновременно.

— Это рекламная акция? — прошептала Миджин.

Юри слушала не слова. Слова были разные: люблю, останься, начнем сначала, я понял, я ждал, я боялся. Под ними шли недосказанные фразы, нестройные, живые, человеческие: «Скажи да, иначе я развалюсь»; «Я не уверена, но все смотрят»; «Пожалуйста, пусть это будет красиво»; «Не называй его по имени». Последняя фраза резанула сильнее остальных. Юри обернулась и увидела у дерева пожилую женщину без пары, без камеры, без улыбки. В руках у неё был бумажный фонарь без желания и имени. Женщина смотрела на павильон так, будто пришла не на праздник, а к могиле, где теперь продавали сладости.

Сону шагнул ближе к Юри.

— Вы тоже это слышите?

— Что именно?

Он коснулся наушника в ладони.

— Отец сказал: «Не стой под светом, когда они смотрят».

Юри не успела ответить. Блогеры одновременно подняли камеры, и дождь начался ровно в этот миг: не мелкий, не случайный, не тот, который собирается минутами в запахе воздуха. Он появился, как включённая система орошения. Капли падали мягко и часто, но не портили плакаты, не гасили микрофон, не размазывали тушь на лицах девушек, которые плакали перед объективами. Бумажные фонари не намокали. На красных лентах вода собиралась круглыми точками и не стекала.

— Свет идеальный, — ахнула Миджин.

— Миджин.

— Я знаю, знаю. Но посмотри.