Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 4)

Холодильник щёлкнул. Сосед за стеной рассмеялся над шоу. Телефон не загорелся, и Сону бросил маркер на стол.

В нижнем ящике лежали кассеты отца — старые, с подписями разными почерками. Мать хотела выбросить их два года назад, когда сказала, что человек, который ушёл, не должен занимать полку. Сону забрал коробку себе. Не из преданности, а из злости: если отец и правда бросил их, пусть хотя бы его голос оставался уликой.

Он вставил кассету в плеер. Пластик щёлкнул, лента зашуршала. На записи отец объяснял кому-то, как падать с лестницы без перелома. Голос звучал живо, близко, с той лёгкой насмешкой, которую Сону иногда ловил у себя и ненавидел.

— Не держи локоть жёстко, — говорил отец. — Зритель любит правду, но платить за неё костями не обязан.

Сону усмехнулся. Потом плёнка треснула помехой. Голос отца исчез на три секунды и вернулся другим — ниже, ближе к уху, без шума площадки.

— Сын, я не бросал тебя. Меня вырезали.

Сону дернулся так, что стул ударился о стену. Плеер продолжал крутить ленту; на записи снова слышались люди, команды, чужой смех. Отец говорил про страховочный мат, как будто ничего не случилось. Сону нажал стоп, перемотал назад и включил снова.

— …локоть жёстко. Зритель любит правду, но платить за неё костями не обязан.

Помеха снова прошла по комнате.

— Сын, я не бросал тебя. Меня вырезали.

Сону остановил запись и долго сидел, не двигаясь. В горле пересохло. Он знал эту кассету наизусть. Там не было этой фразы. Там отец шутил про мат, потом кто-то ронял стойку, потом запись обрывалась. Он слушал её в четырнадцать лет, в семнадцать, в двадцать один, когда решил бросить учёбу и идти в актёры, хотя мать неделю разговаривала с ним через закрытые двери. Фразы не было.

Телефон на столе завибрировал. Экран светился без номера: не «неизвестный», не «скрытый», не набор цифр, а пустая строка, будто звонило место, где номеру некуда было встать. Сону взял трубку не сразу. Плеер под пальцами был тёплым, а за окном, перечеркнутым чёрным маркером, город отражался кусками: лампы, мокрые крыши, красный огонёк с вышки.

Звонок оборвался. На экране появилось уведомление о пропущенном вызове без номера, и через секунду телефон зазвонил снова. Сону ответил.

Сначала он услышал дыхание. Не человеческое — плёночное, с лёгким шорохом, как между словами на старой кассете. Потом голос отца произнёс:

— До конца фестиваля.

Сону зажал телефон крепче.

— Кто это?

— Найди седьмой фонарь, сын.

Он мог бы бросить трубку. Мог бы решить, что это розыгрыш, монтаж, вирусная реклама фестиваля. Но голос сделал маленькую вещь, которую не знали чужие люди: на слове «сын» он чуть выдохнул через нос, будто хотел засмеяться и не разрешил себе. Так отец говорил только дома, когда мать делала вид, что не слышит их ночные разговоры на кухне.

— Отец?

В трубке щёлкнуло. Где-то вдали прозвенел старый механический аппарат.

— Меня вырезали, — сказал голос. — Но имя ещё держится. Найди фонарь.

— Где ты?

— Там, где свет делает людей главными.

Связь пропала. Сону не опускал телефон, пока экран не потух. Потом встал, подошёл к окну и провёл пальцем по чёрной линии на стекле. Маркер размазался. В отражении у него не было глаз.

Он набрал Дэхёна. Тот ответил после второго гудка.

— Если ты опять про философию массовки, я сплю.

— У меня кассета заговорила.

Пауза вышла слишком длинной.

— Ты ел?

— Дэхён.

— Понял. Не ел. Что значит заговорила?

Сону пересказал не всё. Он не сказал, как отец произнёс слово «сын»: такие детали, если отдать их скептику, становятся симптомом. Он сказал про фразу, звонок и седьмой фонарь. Дэхён молчал дольше обычного, и это молчание было хуже любой насмешки.

— Завтра принеси кассету.

— Ты думаешь, я спятил?

— Я думаю, у старых плёнок бывают дефекты. У людей, которые весь день снимались под искусственным дождём, тоже. Но фразу надо проверить.

— А звонок?

— Телефон тоже принеси.

— Ты умеешь утешать так, что хочется лечь в морг и доказать тебе обратное.

— Отлично. Если ляжешь, не романтично оборачивайся.

После звонка стало хуже. Дэхён не поверил, но не высмеял. В этом была его особая жестокая забота: он оставлял двери открытыми именно настолько, чтобы в них мог войти страх.

Сону почти не спал. Под утро он снова включил кассету, и фраза осталась. Потом он повторил её вслух — не специально, просто проверяя, как она ложится на язык.

— Сын, я не бросал тебя. Меня вырезали.

Голос вышел отцовским. Не похожим — тем же. Сону замер с открытым ртом. В комнате не было никого, кто мог бы испугаться за него. Он произнёс фразу ещё раз, уже своим голосом, хриплым после бессонной ночи, потом снова отцовским. Разница была не в тембре: внутри горла будто открывалась чужая привычка держать боль.

Он закашлялся, пока глаза не заслезились. На столе под чашкой лежал лист с номером Юри, переписанный по памяти. Сону не знал, почему думал о ней именно сейчас. Возможно, потому что строка на её ноутбуке тоже говорила про седьмой фонарь. Возможно, потому что она смотрела так, будто знала: красивые совпадения не бывают подарками.

Кафе «Поздний дождь» открылось в девять. Сону пришёл к десяти, когда можно было надеяться, что утренний поток схлынет. По дороге он купил внешний накопитель: ноутбук он оплатить сразу не мог, а прийти с пустыми руками казалось ещё одной ролью — бедный обаятельный виновник просит снисхождения.

Колокольчик над дверью звякнул. Юри стояла за стойкой. Волосы были собраны карандашом, под глазами лежали тени, на рукаве чернела точка кофейного сиропа. Она подняла взгляд, и лицо её закрылось до последней черты.

— Нет, — сказала она.

— Я ещё ничего не сказал.

— Поэтому экономлю время.

— Справедливо. Но я принёс компенсацию первой степени. — Он поднял пакет. — Накопитель. Не ноутбук, но уже предмет, который не проливает кофе.

— Мне не нужны ваши предметы.

— Тогда расписка. Нотариально не заверена, но написана человеком с трагической финансовой перспективой.

Он положил пакет на край стойки. Юри не взяла. За её плечом стажёр подписывал стаканчики; маркер скрипел по картону. У окна сидела девушка с клубничным латте и смотрела в телефон так, будто пыталась вспомнить пароль от собственной жизни.

Сону заметил на стойке телефон Юри. Экран был чёрным, но в стекле отражался баннер фестиваля за окном: шесть фонарей и пустое место над мостом, которое художник, видимо, оставил для слогана. Или не для слогана.

— У вас вчера тоже был звонок? — спросил он тихо.

Юри не изменилась лицом. Только пальцы на крышке стакана сжались.

— Что?

— Без номера.

Она медленно положила крышку.

— Откуда вы знаете?

Сону достал телефон и открыл журнал вызовов. Пустая строка. Пропущенный. Входящий. Без цифр, без имени, без возможности перезвонить. Юри смотрела на экран, потом взяла свой телефон со стойки. На нём было такое же уведомление, только подпись другая. Он не успел прочитать полностью: увидел первую букву, и Юри резко перевернула аппарат экраном вниз. Но этого хватило. Подпись была не номером и не контактом, а словом, от которого у неё на лице исчезла вся защита, кроме злости.

— Кто звонил вам? — спросила она.

Сону хотел пошутить: сказать про коллекторов из загробного мира или про агента, если бы тот существовал. Рот даже начал подбирать улыбку, но улыбка не собралась.

— Отец.