Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 3)

У окна выдачи стоял стаканчик с розовой пенкой. На нём минуту назад было написано имя — ДЖИЫН, неровными буквами стажёра. Теперь по бумаге расплывалось тёмное пятно, хотя картон оставался сухим. Чернила исчезали внутрь, как будто стакан вспоминал, что на нём никогда ничего не писали.

Девушка с камерой на шее нахмурилась.

— Это мой?

— Ваше имя? — спросил стажёр.

Она открыла рот. На лице мелькнуло раздражение, потом недоумение.

— Я… Я заказывала клубничный?

Юри взяла стакан. Бумага была сухой, а место, где должно было быть имя, стало чистым. Из очереди донеслось уже знакомое, чужое и общее: «Не называй его по имени». Юри поставила стакан обратно так осторожно, словно внутри была не пена, а хрупкая кость.

Телефон в кармане завибрировал. Она достала его не сразу. Сначала посмотрела на дверь, за которой исчез Сону, потом — на аллею у парка за запотевшим стеклом. Баннер фестиваля бился на ветру. Красные ленты у старого дерева дергались в разные стороны, но одна была неподвижна, натянута к ограде тонкой линией. На экране телефона горело уведомление о пропущенном звонке. Номера не было — только подпись, которую не должен был знать ни один оператор связи: Мама.

Глава 2. Актёр массовки

Сону велели романтично обернуться на счёт три: не на два с половиной, как в первом дубле, потому что главная героиня уже успевала пройти мимо и камера ловила только его затылок; не на четыре, как во втором, потому что режиссёр сказал: «Ты что, вспоминаешь школьный долг?» На три. Ровно. С лёгкой задержкой дыхания, будто в груди героя что-то узнало любовь раньше головы.

Он стоял у искусственной автобусной остановки, где дождь шёл только в пределах кадра. За жёлтой линией павильона пол был сухой, кабели лежали чёрными змеями, ассистент жевал кимпаб, а осветитель подкручивал прибор так, чтобы капли за спиной главной пары светились маленькими обещаниями. В руке у Сону был бумажный стакан без кофе. Его роль называлась «прохожий с напитком».

— Массовка, готовность! — крикнул ассистент.

У массовки не было имён. У них были куртки, зонты, сумки, сменная обувь и задача не мешать любви случиться на фоне.

Режиссёр ткнул ручкой в Сону. — Ты, в серой куртке: когда она проходит, обернись. Не влюблённо. Романтично.

— Между этими режимами есть профессиональная разница?

Рядом кто-то фыркнул. Режиссёр посмотрел поверх монитора.

— Разница в том, что влюблённо ты забираешь внимание. Романтично ты подтверждаешь атмосферу.

— Понял. Быть влажной архитектурой чувства.

— Молчать тоже можно романтично.

Сону улыбнулся. Это было проще, чем показать, куда попала фраза.

Дубль пошёл. Главная героиня выбежала из-под навеса, главный герой схватил её за запястье, дождь включился без задержки. Сону сделал шаг, поднял стакан к губам и обернулся на счёт три. Он не переиграл — только на долю секунды позволил лицу стать живым: прохожий увидел чужую любовь и вспомнил свою, которой у него не было.

— Стоп! — сказал режиссёр.

Дождь оборвался. Вода продолжала стекать по волосам актрисы, но за камерой уже двигались люди с полотенцами. Режиссёр подозвал монтажёра к монитору и ткнул пальцем в экран.

— Вот. Видишь? Он тянет глаз. Убрать.

— Меня? — уточнил Сону, хотя вопрос был лишним.

— Твой поворот. В финальном кадре останешься плечом. Может, стакан.

— У стакана хороший агент?

Ассистент улыбнулся не ему, а в планшет. Главный актёр, сухой под большим зонтом, мельком взглянул на Сону и тут же отвернулся. У людей первого плана был особый навык: они не игнорировали массовку, а смотрели сквозь неё с вежливой экономией зрения.

Сону вернулся на метку. На полу она была отмечена кусочком синей ленты — маленьким прямоугольником клея, где ему разрешалось существовать.

После съёмки он переоделся в углу павильона, между коробкой с искусственными цветами и стойкой с чужими куртками. В зеркале гримерки лицо осталось полосатым от небрежно смытого грима. Сону провёл салфеткой по щеке, но тёмная линия только размазалась. Получилось так, будто его уже начали вычеркивать, но устали на середине.

Дэхён ждал у служебного выхода с телефоном в одной руке и пакетом кимпаба в другой. Белый халат торчал из-под пуховика: он пришёл сразу после практики и выглядел человеком, который в любой непонятной ситуации мог измерить пульс и испортить драму фактом.

— Ну что? Сыграл автобусную остановку?

— Почти. Вырос до стакана.

— Повышение.

— Да. Если завтра не вырежут стакан из-за чрезмерной харизмы.

Дэхён протянул пакет.

— Ешь. Твоя глюкоза ниже актёрского достоинства.

— Спасибо, доктор холодных диагнозов.

Они вышли к метро. Возле павильона висел рекламный баннер фестиваля Ёнхва: бумажные фонари, мост, пара со сплетёнными пальцами. Под слоганом «НАЙДИ СВОЙ СВЕТ» кто-то чёрным маркером пририсовал маленькую стрелку вниз, к водостоку. Сону задержал взгляд, и Дэхён заметил это слишком быстро.

— Ты опять туда?

— Куда?

— В парк. На лице написано.

— На моём лице сегодня написано «удалить из кадра».

— Сону.

— Я не собираюсь. У меня работа, домашнее унижение и лапша быстрого приготовления.

Дэхён пошёл рядом, не ускоряясь. Он всегда оставлял людям пространство для лжи, но шёл так, будто мог поймать их, если они упадут.

— Юри тебе ответила?

Сону поморщился. После кафе он отправил сообщение на номер, который оставил на стойке: «Это Ли Сону. Человек, который убил ваш ноутбук. Я правда оплачу ремонт». Потом ещё одно: «Если легче, можете проклясть меня официально, я прочитаю вслух». Ответа не было.

— Нет.

— Она могла заблокировать тебя.

— Это грубо.

— Ты пролил кофе на её ноутбук.

— Блокировка — разумно.

— А ты зачем хочешь извиниться лично?

Сону подтянул шарф выше. В переходе метро пахло мокрой шерстью, пылью и жареными каштанами от лотка у входа. На экране над турникетами мигала та же фестивальная афиша: шесть фонарей над водой, золотые буквы, счастливые люди без мокрых носков.

— Потому что личное извинение лучше звучит.

— Для кого?

Сону не ответил. Под шутками шевельнулась неприятная мысль: он хотел увидеть, как Юри на него посмотрит. Не как на парня с кофе, не как на удобную катастрофу для чужого утра, а как на человека, который не только портит сцены.

В вагоне Дэхён уткнулся в телефон, а Сону смотрел в тёмное окно. В стекле отражались пассажиры: студент с красным рюкзаком, женщина с букетом, ребёнок, спящий на коленях у отца. Сону видел и себя — лицо, которое легко становилось любым нужным лицом, если чуть поменять угол губ, движение бровей, вес голоса.

Когда-то отец говорил, что у него хорошие уши. Не музыкальные — чужие. Сону слышал, как человек держит себя в звуке, и мог повторить почти точно: усталость кассира, раздражение преподавателя, мягкую ложь менеджера на кастинге. В детстве это смешило взрослых. Потом стало полезным. Потом — опасным, потому что чем точнее он копировал других, тем труднее было понять, где его собственный голос, если его никто не просил.

Дома он включил старый ноутбук, который гудел так, будто внутри работал маленький завод. На столе лежали распечатки кастингов, банка с монетами и приклеенная скотчем фотография отца у каскадерской площадки. На снимке отец смеялся, повернувшись не к камере, а к кому-то за кадром. Сону с детства ненавидел эту деталь: важный человек всегда стоял не там, где его можно увидеть.

Он открыл папку «Пробы». Видео шли по датам: на первом он был моложе на четыре года и делал вид, что не боится камеры; на втором плакал по команде; на третьем признавался в любви, пока режиссёр за кадром просил: «Меньше лица». Потом был дубль, где он споткнулся, все засмеялись, и кастинг-директор сказала: «Вот это оставим, ты смешной».

Сону перемотал, но смешок из записи всё равно остался в комнате. На стекле окна отражались стол, лампа и его плечи. Он взял чёрный маркер, которым обычно подписывал папки, и провёл линию прямо по отражению своего лица. Потом вторую. Третью. Чернила легли неровно, оставляя просветы там, где свет лампы бил сильнее.

В комнате стало странно спокойнее. Стол был. Лампа была. Фотография отца была. А лица Сону в окне почти не осталось.

— Ну? — сказал он пустой квартире. — Заметили?