Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 12)

Фонарь Ссоры горел красным. Не праздничным, а густым, с тёмным краем у бумаги. Под ним парень уже убрал зонт в сторону и положил ладонь девушке на щеку. Девушка не оттолкнула его. Её плечи были подняты, дыхание сбивалось. Она боялась и хотела, чтобы страх назвали романтикой.

— Не надо, — сказала она.

Парень улыбнулся.

— Ты всегда так говоришь, когда тебе хорошо.

Тэхо ударил шестом по металлическому крюку. Фонарь дернулся, свет дрогнул. Парень обернулся, но не успел возмутиться: Тэхо схватил зонт за ручку и швырнул его в пруд.

— Эй! Ты что творишь?

Тэхо взял девушку за запястье и отвёл на два шага назад. Не мягко. Мягкость люди потом вспоминают как согласие.

— Уходите.

— Вы больной? — Девушка вырвала руку. На коже остался красный след от его пальцев.

Тэхо посмотрел на след и не отвёл глаза. Пусть будет. Пусть лучше она запомнит грубую руку, чем исчезнет без следа.

— Мы просто разговаривали, — сказал парень.

— Нет.

— Что значит «нет»?

Тэхо повернул шест горизонтально и ударил по красной ленте, завязанной на стойке фонаря. Лента была свежая: два имени, сердечко, дата. Узел не развязался, а затянулся. Тогда Тэхо достал нож и перерезал ткань.

Девушка вскрикнула так, будто резанули не ленту. Красный обрывок упал в лужу. Чернила на нём расползлись, имена зашевелились тёмными нитками и исчезли в воде. Фонарь над ними погас не сразу. Внутри ещё тлела маленькая точка, упрямая и голодная.

Парень замахнулся. Тэхо поймал его кисть, повернул на болевой угол и опустил на колени без лишнего движения. Парень выдохнул матом. Девушка заплакала.

— Вы чудовище.

Тэхо отпустил парня.

— Да.

Это слово всегда экономило время. Девушка подняла сумку, оглянулась на фонарь, на пруд, на мокрую ленту. Слёзы шли тихо, без рыданий.

— Почему мне так больно? Мы из-за чего ссорились?

Парень моргнул.

— Я… не знаю.

— Ты хотел что-то сказать.

— Наверное.

Девушка прижала ладонь к груди. Она смотрела на парня с растерянностью человека, который потерял не любимого, а причину плакать.

— К выходу, — сказал Тэхо. — По главной аллее. Не оглядываться.

— А зонт? — спросил парень глухо.

— Купишь новый.

Он проводил их взглядом, пока они не прошли за линию старых пней. Девушка шла первой, парень держался чуть позади и потирал запястье. Через несколько секунд они повернули друг к другу лица, и Тэхо увидел: узнавание вернулось, но не полностью. Они помнили, что пришли вместе. Не помнили, зачем хотели остаться. Для этой ночи этого было достаточно.

Тэхо достал из пруда зонт. Ткань была целой, ручка скользкой. На куполе проступила надпись, которой раньше не было: «Не порть момент». Он сломал зонт о колено и выбросил в служебный контейнер.

Подземный ход начинался за сторожкой, под бетонной плитой с табличкой «инвентарь». Туристы не замечали её днём, а ночью туда не подходили даже пьяные. Тэхо поднял плиту, включил фонарь и спустился.

Воздух внизу был холоднее, чем на поверхности. Стены старого хранилища покрывала известковая крошка, в швах проступали корни. Когда парк строили поверх бывшего кладбища, рабочие залили часть ходов бетоном, часть объявили аварийной, часть просто забыли внести в план. Город любил слово «реконструкция». Оно делало исчезновения административными.

На первой площадке стояли фрагменты чансын. Обломки деревянных лиц, треснувшие глаза, кусок вырезанной улыбки. Стражей спилили ради туристического павильона. Тэхо хранил их остатки, как другие хранят семейные фотографии. Дерево темнело от влаги, но иногда перед плохими ночами на старых лицах проступала красноватая пыль. Сегодня она лежала на всех обломках.

Галерея имён открывалась низким залом, где потолок давил на плечи. Длинные ряды деревянных табличек стояли вдоль стен, на полках, в ящиках, на временных подпорках. Когда-то это было родовое хранилище. Таблички держали умерших в порядке памяти: имя, место, связь. Теперь здесь лежали те, кого парк не убил, а вывел за край разговора. Смерть была проще. Смерть оставляла дату.

Тэхо зажег свечу от старой зажигалки и поставил её перед табличкой Хаын. Кан Хаын. Он проверял имя каждый раз глазами, потом губами. Не потому что мог забыть полностью. Хуже: он забывал куски. Вчера вспомнил её смех, но не смог вспомнить цвет рюкзака в выпускном классе. Неделю назад не удержал запах её шампуня. Полгода назад стёрся номер дома, где она жила до переезда к нему. Парк откусывал не человека целиком, а по мелочи. Как крыса бумагу.

— Кан Хаын.

Свеча дрогнула. На табличке узкая трещина пересекала первый слог. Тэхо провёл пальцем рядом, не касаясь линии. Дерево было холодным.

— Кан Хаын. Кан Хаын. Кан Хаын.

Голос отразился от низкого потолка и вернулся хриплым. Хаын ненавидела, когда он повторял её имя при жизни. «Опять как учитель физкультуры», — говорила она и бросала в него носком. Не попадала специально. Она умела не попадать так демонстративно, что это считалось отдельным оскорблением.

В последнюю ночь она стояла под Фонарём Первого поцелуя в жёлтой куртке, которую Тэхо отговаривал покупать. Он сказал, что цвет глупый. Хаын ответила: «Зато, если исчезну, меня будет легко искать». Они оба посмеялись. Тогда ещё можно было смеяться над такими словами.

Парень, которого она любила, держал её за плечи. Хороший парень. Тэхо до сих пор злился именно на это: монстры облегчили бы память. Тот был вежливым, нервным, смешно поправлял очки. Он нравился Хаын. Рядом с ним она становилась мягче и злее одновременно, как люди, которые надеются на ответ и готовятся его отвергнуть.

— Я боюсь, — сказала она тогда Тэхо, пока парень покупал горячий чай.

— Его?

— Нет. Момента.

Тэхо не понял. Или не захотел понять. Парк уже работал вокруг них. Дождь шёл только над мостом, уличный музыкант играл старую песню, которую Хаын любила в детстве, люди расходились и оставляли свободный проход к фонарю. Телефон Тэхо показывал полный заряд, но сообщения отправлялись без звука и не доходили. Он видел признаки. Он выбрал другое объяснение.

— Не порть момент. Он любит тебя.

Хаын посмотрела на него так, будто просила не за любовь, а за право отступить.

— Оппа…

— Если боишься, скажи ему. Но не убегай только потому, что стало хорошо.

Он помнил свою ладонь на её плече. Вес обычного братского жеста. Никакой силы. Только маленькое давление в нужную сторону.

Парень вернулся с чаем. Хаын улыбнулась не ему, а Тэхо. В этой улыбке было: ладно, я попробую. Он кивнул. Поцелуй случился под золотым светом. Не долгий, неловкий. Парень задел очками её щеку, Хаын фыркнула в самый неподходящий момент. Тэхо успел расслабиться и подумать, что обычная жизнь не обязана быть катастрофой.

Потом фонарь над ними вспыхнул белым. Хаын исчезла между вдохом и выдохом. Парень продолжал держать руки в воздухе, как будто плечи девушки ещё были под пальцами. Через минуту он спросил:

— Простите, я кого-то жду?

Тэхо ударил его тогда. Сломал ему нос. Бесполезный, живой, кровавый след. Парень помнил удар. Не помнил Хаын. С тех пор Тэхо портил моменты до того, как они получали форму.

Он поднялся и пошёл вдоль полок.

— Чон Мисо.

Табличка женщины из аллеи желаний. Исчезла после предложения руки на мосту. Её жених помнил кольцо, но не палец, для которого купил.

— Пак Ынджу.

Школьница, которую Сону видел у закрытой лужайки. Тэхо нашёл её имя на старой форме в шкафчике, где администрация хранила забытые вещи. На фотографии лицо уже пустело.

— Ли Чанмин.

Мальчик с бумажным змеем. Родители спорили у дерева, кому он должен улыбнуться на семейном снимке. На снимке остался змей, зажатый в детской руке. Руки не было.

— Со Хиджин. Нам Гюри. Хван Тэсок. О Юн. Кан Хаын.

Имена шли тяжело. Каждое требовало дыхания. Не магическая формула, не обряд для зрителей. Работа. Мышца памяти, которую надо нагружать, пока она не сгниёт от бездействия.

В дальнем углу стояла низкая полка для новых табличек. Тэхо ненавидел её больше остальных. Пустое место всегда выглядело терпеливым. На полке лежала недоделанная дощечка. Он вырезал на ней первый слог имени Хан Юри после фестиваля. Не полностью. Полностью значило признать, что не удержит. Но дерево уже взяло отметку. Рядом лежала тонкая заготовка для Ли Сону. На ней пока не было букв, только след ножа, пробная царапина.