Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 14)

— И хорошо. Значит, ещё можно не услышать дальше.

— Моя мать исчезла в парке.

Ынсо резко подняла взгляд. Старые глаза у неё были тёмные, усталые, без мягкого сочувствия. Юри приготовилась к привычному: бедная девочка, ты ошибаешься, иногда дети придумывают. Но женщина ничего не сказала. Не отрицала. Не утешала. Просто посмотрела так, будто боль Юри была фактом, а не просьбой о вере.

— Её звали Хан Соён.

На одном из верхних фонарей бумага дрогнула. Имя на нём не проявилось, но чернила в миске на столе пошли кругами. Ынсо села.

— Не произноси это имя здесь без дела.

— Для меня это не без дела.

— Именно поэтому опасно.

Сону положил ладонь на спинку стула, но не сел.

— Моего отца тоже зовут через телефон.

Ынсо закрыла глаза. И тогда Юри услышала её невысказанное: не мысль и не воспоминание целиком, а обрывок, старый и истертый до крови. «Я уже соединяла такой звонок».

Юри оперлась пальцами о край стола.

— Вы были телефонисткой.

Миджин вскинула камеру по привычке.

— Что? Откуда ты…

Ынсо повернулась к ней.

— Выключи.

— Я не…

Камера сама щёлкнула. Красная точка записи загорелась на экране, и Миджин побледнела.

— Я не нажимала.

На дисплее не было лавки. Вместо Но Ынсо сидела молодая женщина в синем форменном жакете у старого коммутатора. Перед ней тянулись ряды гнезд и проводов. Лампочки мигали, как глаза в темноте. Молодая Ынсо держала штекер над пустым разъемом, а рядом на карточке номера был нарисован красный узел.

Из крошечного динамика камеры донёсся треск.

— Соедините, — сказал женский голос. — Он ждёт.

Молодая Ынсо на экране плакала. Настоящая Ынсо ударила ладонью по камере. Не по Миджин — по аппарату. Запись оборвалась, экран погас.

— Вы думаете, техника показывает правду? — спросила она. — Она показывает то, что хочет пройти через неё.

Миджин прижала камеру к груди.

— Кто это был?

— Я, когда была глупее.

— А голос?

Ынсо не ответила.

Юри обошла стол и села напротив неё. В лавке было тесно от чужих имён. Они висели над головой, лежали на полках, сохли на нитях. Каждый фонарь казался лёгким, но воздух под потолком провисал, как от мокрого белья.

— Что значит «соединяла такой звонок»?

Ынсо взяла чистую заготовку фонаря. Тонкая бумага легла на её ладонь, почти невесомая.

— Раньше люди могли пропасть просто потому, что вышли из дома. Никаких сообщений, никаких точек на карте. Телефон был не правом, а чудом. Если линия молчала, человек становился дальше смерти.

Она провела кистью по краю бумаги, но не написала ни слова.

— Однажды ночью зазвонила отключённая линия. Я знала, что она отключена. Все знали. Но лампочка горела, и женщина в трубке просила соединить её с мужем. Говорила, что он умер, не услышав главного. Говорила так, что отказать было жестоко.

— И вы соединили, — сказал Сону.

— Я дала им последний разговор. Так я думала.

Недосказанное за её словами поднялось тёмным шорохом: «После этого исчезли те, кто ещё был жив». Юри сжала руки под столом.

— Кто?

— Семья. Не вся сразу. Сначала имя в домовой книге. Потом фото. Потом соседи перестали здороваться, потому что не знали с кем. Через месяц от них остался только номер, который больше никуда не вел.

Сону тихо спросил:

— Почему фонари?

Ынсо наконец посмотрела на него без раздражения.

— Потому что бумага помнит давление руки. Чернила помнят воду. Имя, написанное живым человеком, держится дольше желания. Желание просит. Имя свидетельствует.

Она подняла один из маленьких фонарей. На нём детским почерком было написано: Ли Чанмин.

— Когда человеку пишут: «пусть он вернётся», парк слышит просьбу и берёт плату. Когда пишут имя без обещаний, без финала, без торговли, остаётся след. Слабый. Но иногда слабого хватает до утра.

Юри подумала о табличках Тэхо, о белой бирке на шарфе, о второй чашке на столе отца. Документы могли исчезнуть. Запах мог уйти. Но рука всё равно доставала чашку из шкафа.

— Седьмой фонарь существует? — спросила она.

Ынсо чересчур долго молчала.

— Слова «существует» и «нет» плохи для вещей, которые делают из чужой нужды.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который не откроет дверь.

Сону резко выдохнул.

— Нам звонят родители. Вы предлагаете просто не отвечать?

— Я предлагаю не путать голос с человеком.

Эта фраза резанула не по Сону. По Юри. Она вспомнила выключенный телефон ночью, звонок из тёмного корпуса, свою руку, зависшую над экраном. Облегчение от того, что не ответила. Стыд за облегчение.

— А если это правда они? — спросила она.

Ынсо посмотрела на фонарь с именем Хаын.

— Тогда тем более не отдавайте им свою волю. Мёртвые, которые любят, не требуют красивой сцены. Они просят жить. Иногда молча.

Миджин шмыгнула носом и сделала вид, что проверяет объектив. Сону стоял очень тихо. Юри слышала в нём пустой шум, как на кассете: место, где его отец мог бы сказать что угодно, а Сону уже был готов поверить.

Ынсо встала и ушла за занавеску. Оттуда донёсся скрип ящика, звон стекла, сухой шелест бумаги. Вернулась она с маленьким фонарём без надписи. Бумага была цвета старого риса, рёбра — тонкие, вручную согнутые. Внутри не было свечи. Только пустое металлическое кольцо.

Она протянула фонарь Юри.

— Возьми.

Юри не взяла сразу.