Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 13)

Тэхо взял заготовку и сломал её пополам. Дерево треснуло сухо. Из трещины поднялся запах старого дыма.

— Нет, — сказал он пустому ходу. — Не сегодня.

Телефон в кармане завибрировал. Внизу связь не работала никогда, кроме тех случаев, когда парк хотел поговорить. Тэхо достал аппарат. На экране не было номера, только чёрный прямоугольник уведомления: черновик ролика обновлен.

Миджин.

Он не открывал её аккаунт и не следил за ней через сеть. Ему не нужно было. Парк приносил то, что считал важным. На экране появилось мутное видео у навеса остановки: Юри, Сону, Миджин. Чёрный силуэт вместо его лица. Комментарии под неопубликованным роликом бежали быстрее, чем он успевал читать: «Они должны найти седьмой фонарь», «Пусть она поверит ему», «Он точно связан с её прошлым», «Смотритель знает путь».

Тэхо сжал телефон так, что корпус хрустнул. На видео Юри говорила тихо, почти без движения губ. Запись не должна была уловить фразу, но парк любил усиливать то, что вело к сцене.

— Если он знает, мы заставим его сказать.

Сону ответил:

— Значит, продолжим.

Две короткие фразы. Никакого признания. Никакого касания. Только решение, рождённое не доверием, а общей злостью. Для парка этого хватало. Лучшие сцены начинались не с любви, а с общего врага.

В галерее погасла одна свеча. Тэхо обернулся и увидел новую трещину на табличке Хаын. Она прошла от края к середине и остановилась рядом со вторым слогом, будто нож примерился и пока не нажал до конца.

Тэхо подошёл к табличке и положил ладонь на полку рядом с ней. Касаться имени без нужды он боялся. Вдруг тепло руки окажется лишним доказательством того, что живой снова опоздал.

— Кан Хаын.

Голос сорвался. Он вдохнул и повторил:

— Кан Хаын. Кан Хаын. Кан Хаын.

Трещина не исчезла. Сверху, из парка, донёсся слабый звук, будто где-то на мосту включили первый фонарь.

Глава 7. Лавка бумажных желаний

Лавка Но Ынсо не значилась на карте фестиваля, и нормального человека это должно было остановить. Миджин нашла её в комментариях под собственным неопубликованным роликом, а нормальность давно проиграла там, где речь шла о контенте, матери Юри и фонаре, которого не существовало.

Комментарий пришёл от аккаунта без аватара: «Если ищете фонарь, спросите старуху у аллеи желаний. Она продавала свет ещё до того, как парк научился лгать». Через минуту он исчез. Миджин успела сделать скриншот, потом скриншот побелел, но в памяти телефона осталась геометка: узкая боковая улица между парком Ёнхва и старой автобусной остановкой, там, где туристические ларьки кончались, а асфальт вздувался от корней.

— Это ловушка, — сказал Сону.

— Да, — ответила Юри.

— Мы всё равно идём?

— Да.

— Тогда я просто уточнил уровень здравомыслия группы.

Миджин подняла камеру.

— Назову выпуск: «Три человека с сомнительными решениями ищут лавку, которой нет на карте».

— Не снимай внутри, — сказала Юри.

— Я ещё не внутри.

— Ты уже мысленно поставила заставку.

— Потому что у меня есть уважение к структуре.

Сону шёл рядом, но не близко. После сторожки Тэхо и стены табличек он стал осторожнее с расстоянием: не лез с заботой, не шутил в больное место, не брал Юри за локоть, даже когда она останавливалась посреди тротуара. Это раздражало почти так же, как если бы он полез. Живой человек рядом всегда был неудобнее роли, которую можно заранее отвергнуть.

Улица свернула за стену парка. Здесь не было музыки фестиваля, только гул машин и редкий треск старых проводов над головой. Красные ленты с дерева у аллеи желаний виднелись за оградой: влажные, спутанные, похожие на порезанные языки.

Лавка стояла между мастерской ключей и закрытой аптекой: низкая, деревянная, с мутной витриной. За стеклом висели бумажные фонари разных размеров — белые, охристые, бледно-зелёные, синие, почти прозрачные. На вывеске не было рекламного слогана. Только три выцветших иероглифа, корейское название и маленькая лампа у двери: «Бумага для памяти. Но Ынсо».

— Бумага для памяти? — Миджин приблизила камеру. — Очень эстетично.

— Миджин.

— Я снимаю вывеску. Вывески не страдают.

Юри дернула дверь. Колокольчик внутри звякнул негромко, как ложка о фарфор. В лавке пахло рисовой бумагой, пылью, сухими травами и старым электричеством. Узкие полки тянулись до потолка. На них лежали заготовки фонарей, кисти, мотки красной нити, карточки с номерами, коробки с деревянными ручками. В глубине стоял низкий стол, заставленный мисками с водой и чернилами. Над столом висели готовые фонари.

Юри ожидала увидеть желания. Пусть он ответит. Пусть мы будем вместе. Пусть меня выберут. Но на бумаге были имена: Ким Соджин, Пак Джиу, Чон Мисо, Ли Чанмин. Некоторые вывели ровной старческой кистью, другие — детским почерком, криво и с лишним нажимом. На одном фонаре имя повторялось пять раз, всё мельче и мельче, будто человек боялся, что первая надпись не удержит.

Сону остановился под самым большим фонарём. На его бумажном боку чернело имя, которое Юри уже знала по рассказу о стене в сторожке: Кан Хаын.

— Это сестра Тэхо, — сказал он.

Из-за занавески вышла женщина. Маленькая, сухая, с седыми волосами, собранными шпилькой. На ней был тёмный жилет поверх цветастой блузы, а на пальцах — пятна туши. Она двигалась медленно, но не слабо. Так двигаются люди, привыкшие носить вещи, которые нельзя уронить.

— Не трогайте этот.

Сону убрал руку, хотя до фонаря ещё не дотронулся.

— Вы Но Ынсо? — спросила Юри.

Женщина посмотрела на неё, потом на Сону, затем на камеру Миджин. На камере взгляд задержался дольше.

— Здесь не снимают.

— Я просто…

— Здесь не снимают, — повторила Ынсо.

Миджин опустила объектив, но не выключила аппарат. Юри услышала в ней короткое, привычное: «Если не снять, никто не поверит». Спорить вслух она не стала. Чересчур хорошо понимала.

Ынсо подошла к столу и взяла узкую кисть.

— Туристические фонари продают у парка. С сердцами, датами, смешными надписями. Вам туда.

— Нам не нужны желания, — сказала Юри.

— Тогда зачем пришли?

Сону вынул из кармана сложенный лист. На нём он переписал фразу с повреждённого экрана Юри и собственного голосового сообщения, чтобы не показывать телефоны. Телефоны врали легче бумаги. Юри не хотела отдавать лист, но Сону уже положил его на стол.

Ынсо прочитала: «Седьмой фонарь вернёт имя тому, кого ты отпустила». Женщина не изменилась лицом. Только кисть в её пальцах согнулась. Чёрная капля упала на чистую бумагу и расползлась пятном, похожим на маленький ожог.

Потом Ынсо закрыла ставню ближайшего окна.

— Уходите.

Миджин подняла голову.

— Что?

Ынсо двинулась быстрее, чем до этого: закрыла вторую ставню, третью, сняла с крюка лампу у витрины и погасила её двумя пальцами. Лавка погрузилась в желтоватый полумрак. Фонари под потолком не светились, но имена на бумаге будто стали заметнее.

— Все трое. Сейчас.

— Вы знаете эту фразу, — сказала Юри.

— Нет.

Ложь была грубой. Даже без дара она царапала воздух.

— Я слышала её не от вас.