Виктор Алеветдинов – Не влюбляйся под седьмым фонарём (страница 10)

— Да.

Он поставил стакан на стол и убрал руки на колени. Движение было маленьким, почти детским: спрятать пальцы, чтобы они не выдали больше, чем рот. Юри стало неприятно от собственной власти. Дар никогда не казался ей даром. Скорее чужим ключом, который кто-то вложил ей в ладонь и отказался забрать.

— Я не лезу специально, — сказала она тише.

— А если слышите?

— Делаю вид, что нет.

— Получается?

— Плохо.

Сону коротко усмехнулся, но звук не стал шуткой.

— Значит, вчера, когда я пришёл извиняться…

— Да.

— И на фестивале?

— Да.

— И сейчас?

Юри посмотрела на его стакан. Стажёр написал имя неправильно: САНУ. Ошибка была мелкой, бытовой, живой. Юри вдруг не захотела, чтобы надпись исчезла.

— Сейчас вы думаете, что я решу, будто вы смешной человек, которому нельзя доверить боль.

Сону поднял глаза.

— А вы?

— Я думаю, что вы привыкли отдавать людям смешную версию, пока настоящая стоит за кулисой и мерзнет.

Он сидел молча. На улице проехал автобус, и стекло кафе на миг заполнилось жёлтым прямоугольником света. Когда автобус ушёл, Сону снова стал виден целиком: мокрые волосы у висков, синяк на запястье, пальцы на коленях — без роли.

— Вы всегда так режете?

— Только когда просят доказательств.

— Я больше не прошу.

У стойки стажёр позвал:

— Американо для Джунхо!

Мужчина у двери обернулся. В руке у него уже был свой стакан. На выдаче стоял второй, с тем же именем: КИМ ДЖУНХО. Чернила дрогнули, расплылись и собрались в пустое пятно. Мужчина нахмурился, посмотрел на стакан в руке. Там имя тоже медленно выцветало, буква за буквой. Он провёл пальцем по картону; бумага была сухой.

— Простите, — сказал он. — Это мой заказ?

Стажёр растерялся.

— Вы же только что…

Мужчина посмотрел на Юри, на Сону, на дверь. Глаза у него были ясные, испуганные.

— Я кого-то ждал?

Невысказанная фраза в нём оборвалась на середине. Не ушла и не спряталась — её будто вырезали вместе с тем, кто должен был стоять рядом. Сону медленно встал.

— Это началось после фестиваля?

— Раньше. Просто теперь не стесняется.

Юри взяла со стойки свой телефон. Экран был чист: никаких звонков, никакой подписи, пустой журнал, аккуратный и невиновный. Чем чище выглядели доказательства, тем сильнее ей хотелось разбить аппарат о плитку.

Сону коснулся синяка на запястье.

— Тэхо сказал, что запись не удержит человека лучше, чем имя.

— Тэхо любит говорить так, будто у него есть право на чужие решения.

— Он показал мне стену.

Юри подняла голову.

— Какую стену?

Сону пожалел о сказанном сразу. Это было видно по тому, как его рот попытался собрать улыбку и не смог.

— В сторожке. Таблички. Имена. Фотографии.

Кафе вдруг стало тесным: шум молока, музыка из колонки, чужие разговоры, мокрые зонты у двери. Юри хотелось спросить, было ли там имя Хан Соён, но вопрос застрял в горле. Если Сону скажет «да», мир станет хуже. Если «нет» — тоже.

— Мне нужно домой.

— Я могу…

— Нет.

Он кивнул, не договорив. И это тоже было почти прилично.

Дом встретил Юри запахом риса, старой бумаги и лимонного средства для пола. Отец был на кухне. На плите кипел чайник, на столе лежала газета, которую он покупал по привычке и редко читал дальше заголовков. Хан Джисок не любил тишину после работы, но телевизор включал без звука: движущиеся лица в углу комнаты помогали ему не замечать пустой стул у окна.

— Ты поздно.

— Ещё нет семи.

— Значит, день длинный.

Он достал чашку из верхнего шкафа. Потом вторую. Юри увидела движение раньше, чем он осознал его сам: первая чашка — синяя, с трещиной у ручки, его; вторая — белая, тонкая, с выцветшим цветком на боку. Он поставил её рядом, открыл банку с чаем, насыпал листья в заварник и только потом заметил. Рука зависла над столом.

— Зачем ты её достал?

Отец убрал белую чашку обратно в шкаф.

— Машинально.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это и значит машинально.

— Для кого она?

Он закрыл дверцу. Дерево стукнуло резче, чем нужно.

— Юри.

— Ответь.

— Для гостя.

— Какого?

— Любого.

— У нас не бывает гостей.