Виктор Алеветдинов – Море, которое помнит (страница 13)

Он входил в легкие глубоко, без усилия.

Каждый вдох становился отдельным событием.

В голове вдруг сами собой всплыли имена, которые я слышала с детства.

Беринг.

Шпанберг.

Русские промышленники.

Купцы, шедшие сюда за пушниной и рыбой.

И те, кто был здесь задолго до них.

Эвенки.

Они сопровождали первых приходящих людей по берегам, по рекам и перевалам.

Показывали тропы, объясняли, как вести себя в тайге, как читать небо, как понимать замыслы ветра и воды.

Я знала это не только из книг.

Бабушка рассказывала так, будто сама ходила с ними.

«Наши вели их по этим местам, – говорила она. – Они привыкли видеть землю по линиям, а мы видели по знакам. Без нас они бы здесь долго мучились».

Когда я смотрела на тайгу вдоль берега, эти слова оживали.

Я почти видела в глубине леса узкие тропы, по которым шли люди в одежде из меха и кожи.

В руках – копья, охотничьи сумки, бубны.

Никаких судов, никаких двигателей, только слой снега или мягкая летняя хвоя под ногами, да реки, где приходилось перебираться вплавь.

– Ты опять улетела, – сказал Виктор, возвращаясь.

Он сел рядом на кнехт, протянул мне камеру.

– На, посмотри. Я снял один кекур, он похож на профиль какого-то старика.

Я улыбнулась.

– Значит, это еще один хранитель, – сказала я. – У нас теперь целая галерея.

Я полистала отснятые кадры.

На экране были скалы, полосы леса, линия берега, тянущаяся до горизонта.

И действительно – один из каменных столбов с определенного ракурса напоминал лицо.

Не фантазия художника, а просто игра света и тени.

– Сколько времени прошло, как ты ушел? – спросила я.

– Минут двадцать, – ответил Виктор. – Я еще с Андреем пару слов перекинулся.

Я снова достала часы.

Стрелки показывали десять тридцать.

Всего десять минут разницы.

– Вот и разоблачилась твоя магия времени, – сказал Виктор. – Ты просто слишком глубоко ушла в свои мысли.

– Возможно, – согласилась я.

И все равно внутри оставалась легкая уверенность, что наш разговор с часами был не совсем простым.

Судно продолжало идти вдоль берега.

Команда иногда проходила мимо, кто-то проверял швартовые, кто-то смотрел на навигационные огни, кто-то спускался в машинное отделение.

Все делали привычную работу.

Но даже их движения казались замедленными, как в дни, когда человеку наконец дали отдохнуть, и он перестает дергаться на каждое мелкое событие.

Солнце поднялось выше.

Вода стала светлее, ближе к зелени.

На отдельных участках она почти светилась, и казалось, что под поверхностью идут какие-то тихие процессы, которые не видны глазу, но ощущаются кожей.

Я оперлась локтями о леер и прикрыла глаза, прислушиваясь к звукам.

Сначала – только привычный шум волны.

Она подходила к борту, ударялась мягко, откатывалась, вздыхала, снова заходила.

Потом к этому шуму добавился гул двигателя.

Он шел постоянной полосой, без рывков, уверенно.

А потом мне показалось, что из глубины этого гула отделился другой звук.

Ровный, мерный.

Не ударный, но и не пульс.

Мне очень трудно его описать.

Что-то среднее между низким стуком и мягким шорохом.

Если бы я не знала, как звучит бубен шамана, я бы, наверное, даже не подумала о нем.

Но я знала.

Бабушка несколько раз водила меня на праздники, где старики исполняли древние песни.

Там я впервые услышала этот ритм, от которого у одних людей начинали дрожать руки, а у других – закрываться глаза.

Теперь этот ритм как будто шел изнутри моря и корпуса «Родонита» одновременно.

Я открыла глаза.

Берег был там же.

Тайга тянулась длинной полосой, местами подступая к самому краю воды, местами отступая чуть выше.

Никаких костров, никаких людей, никаких видимых сигнальных огней.

Только лес, камень и вода.

Я снова прикрыла глаза.

Звук никуда не исчез.

Я не стала спрашивать Виктора, слышит ли он то же самое.