Виктор Алеветдинов – Море, которое помнит (страница 14)

Интуиция подсказала: это не для всех.

В груди стало как-то спокойно и тесно одновременно.

Всплыли лица, которых я никогда не видела.

Мужчины в меховых торбасах, в парках, подшитых мехом, с длинными волосами, заплетенными в косы.

Женщины с тяжелыми серьгами, с яркими орнаментами на одежде.

Дети, бегущие по снегу вдоль берега, где вместо плашкоута стояли легкие лодки.

Иногда к ним подходили люди в другой одежде.

Лодыри, как называла их бабушка, а потом, усмехнувшись, поправляла это слово на «русские промышленники».

Они приносили железо и ткань.

Забирали шкуры и рыбу.

Смотрели на эти береговые линии глазами людей, которые привыкли мерить расстояние в верстах и рублях.

Но без проводников им было трудно.

Эвенки сопровождали их по тайге, по перевалам.

Показывали, где можно разбить лагерь, где есть сухой мох для разведения костра, где можно встретить медведя.

«Мы были их глазами, – говорила бабушка. – А они были нашими дверями в другой мир. Не всегда хорошими, но дверями».

Я сидела на палубе и вдруг очень отчетливо почувствовала, что все эти люди никуда не исчезли.

Не в прямом смысле – их тела давно лежат в земле.

Но их опыт, их шаги по этим тропам, их страхи и радости словно остались в слое воздуха, которым я сейчас дышала.

Я была внучкой, правнучкой тех, кто когда-то сопровождал по этим берегам чужие экспедиции.

А теперь сама шла мимо этих мест – правда, не пешком, а на грузовом судне.

– Нашла кого-то в тайге? – спросил Виктор.

Я вздрогнула.

– Наверное, – ответила я. – Просто не знаю, как их теперь назвать.

– Свои или чужие?

– Скорее, свои, – сказала я. – Те, кто идет рядом, но не вмешивается.

Он кивнул, не требуя подробностей.

Иногда рядом с нами течение меняло рисунок воды.

На поверхности возникали светлые полосы, словно кто-то перевел кисть по морской глади.

Судно входило в эти участки без рывков, но тон звука в глубине чуть-чуть менялся.

Я прислушивалась к этим переходам и снова возвращалась к себе.

В городе я привыкла жить в постоянном ощущении обязанностей.

Звонки, письма, проекты, встречи.

Даже отдых там превращался в соревнование – успеть посмотреть, успеть прочитать, успеть выложить фото.

Здесь все это отвалилось за ненадобностью.

Время растянулось.

Сначала это пугало.

Потом стало свободой.

Когда ты сидишь на борту судна посреди Охотского моря и смотришь на тайгу вдоль берега, постепенно исчезает привычное разделение «я – мир».

Ты перестаешь быть центром истории.

Это даже немного обидно для городского человека, который привык, что вокруг него все крутится.

Но одновременно открывается странное облегчение.

– Как думаешь, – тихо спросила я у Виктора, – наши предки были здесь счастливее нас?

– Смотря что считать счастьем, – так же тихо ответил он. – У них были свои беды. Мороз, голод, болезни, чужие люди, которые приходили за рыбой и шкурами.

– Но у них была такая природа. И такое небо. И такое море.

– У нас оно тоже есть, – напомнил он. – Мы ведь сейчас здесь.

Я немного смутилась.

– Я больше о том, что они не были так плотно привязаны к городским правилам, – пояснила я. – Хотя, может, я идеализирую.

– Иногда полезно и идеализировать, – сказал Виктор. – Особенно тут. Но с одной поправкой: не забывать, что мы все равно из своей эпохи.

Он помолчал и добавил:

– Может, мы здесь не только за тем, чтобы посмотреть на море, но и за тем, чтобы вспомнить, что у нас есть такая часть корней.

С этим я согласилась сразу.

Оберег в кармане чуть сильнее прижался к ладони, будто подтверждая его слова.

Судно не спешило.

Солнце уже поднялось высоко, но до вечера было далеко.

Команда жила своим расписанием, а я жила этим странным, распущенным временем, в котором минуты иногда переставали быть минутами.

В какой-то момент мне захотелось просто пройтись по палубе.

Я встала, немного размялась и пошла от носа к корме.

Мимо небольшой мачты, вдоль лестницы на верхнюю палубу, мимо люка в машинное отделение.

Из машинного отделения тянуло теплом и запахом масла.

Гул двигателей был здесь сильнее, но и спокойнее.

В этом звуке не было нервозности, только работа.

Светлана вынырнула из камбуза с очередной кастрюлей.

– Судя по твоему виду, – сказала она, – ты уже поговорила с местными духами, поплакала о судьбе человечества и снова вернулась на судно.

– Примерно так, – улыбнулась я.

– Тогда тебе положен чай, – решила Светлана. – После любой духовной работы надо пить горячее. Это тебе любой шаман скажет.