Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 9)

На входе в башню турникет задержал его на три лишние секунды. Для обычного гражданина это было пустяком. Для сотрудника Гармонии — публичной пощёчиной с соблюдением санитарных норм.

— Добро пожаловать, гражданин Соль, — сказал турникет. — Ваш маршрут скорректирован с учётом родственной вовлечённости.

— Как мило. Ещё бы коврик постелили: «Осторожно, семья».

Турникет открылся с жалостливым видом. В зале ранних всплесков было шумно: трудовые задержки, школьные жалобы, медицинские очереди. Мир продолжал ломаться по расписанию. Никто не бросился к Артёму с вопросами. В Службе умели не замечать чужую беду, пока она не получила официальный номер.

Леда подняла глаза от панели.

— Живой?

— Формально.

— Сейчас это роскошь.

Он сел. Рабочий стол включился не сразу и показал предупреждение: «Ваша продуктивность может быть снижена из-за личной вовлечённости. Рекомендуем не принимать решений, способных усилить субъективное искажение».

— Они теперь будут мне настроение читать? — спросил Артём.

— Уже читают.

Савин из второго ряда повернулся вместе с креслом.

— Если надо закрыть пару твоих кластеров…

— Не надо.

— Я говорю. Семья — не ошибка, а несертифицированная сеть угроз. Это нам вчера прислали в памятке по этике. Я только добавил интонацию.

— Добавляй тише, — сказала Леда. — А то человеческое тепло опять станет дисциплинарным эпизодом.

Артём открыл служебную проверку. Не прямой запрос по делу Кира — этот путь был сожжён. Он зашёл через протокол рассинхронизации контуров. Если медицинская ветка говорила «операция показана», а социальная переводила ребёнка в условно-ожидающий, где-то должен был появиться конфликт данных. Такие конфликты система не любила. Они пачкали гладкую картину мира, как детские пальцы стекло.

Он создал задачу: «Анализ расхождения медицинского показания и социально-ресурсного статуса». В поле пациента не ввёл имя. Только код случая, вытащенный из больничной плашки. Система проглотила запрос и открыла стандартное окно. Значит, лаз ещё был.

Первый слой дался легко: операция показана, препарат Сирвекта-9 нужен, риск без стабилизации высокий, подпись хирурга Сена. Время: сорок четыре часа до критического ухудшения по клинической оценке. Артём сделал копию в служебный буфер. Копия не сохранилась, но он успел прочитать.

Второй слой открылся хуже. Социальный контур: семейная устойчивость снижена, опекун демонстрирует конфликтную коммуникацию, родственный представитель оказывает эмоциональное давление. Последняя строка была его. Система прикрепила спор к делу Ники быстро, с удовольствием. Если бы у алгоритма были зубы, он бы сейчас улыбался.

— Что-то нашёл? — спросила Леда, не глядя.

— Нашёл себя. Неприятная встреча.

— Ты в деле?

— Теперь да. Как фактор риска.

— Поздравляю. Повышение без зарплаты.

Артём открыл ресурсный слой. Препарат не был полностью исчерпан. Запасы Сирвекты-9 числились ограниченными, но не нулевыми. Несколько доз держались в резерве «для демонстрационных и стратегически значимых случаев».

Он запросил правило распределения. Система выдала пустой экран и короткое сообщение: «Решение согласовано на уровне, превышающем ваш текущий доступ к знанию».

Артём перечитал. Обычно писали «данные недоступны». Эта фраза была из другого слоя. Не техническая. Политическая. Твой доступ к знанию ниже, чем чьё-то право решать.

— Леда, посмотри.

Она подъехала на кресле, прочитала и тихо присвистнула.

— Красиво. Прямо храмовая надпись: «Не всякий смертный достоин видеть таблицу».

— В медицинских отказах такое бывает?

— В обычных — нет. В попечительских — да.

— Попечительских?

— Если решение закрыто выше твоего права на знание, значит, его не просто принял начальник смены. Это контур Попечителя. Или кто-то очень хочет, чтобы так выглядело.

Он открыл лог согласования. Вместо таблицы появилось белое окно: «Проверка не может быть инициирована заинтересованным лицом». Ниже кнопка: «Передать вопрос нейтральному аналитику». Артём нажал. Система подумала и выдала: «Передача невозможна, так как запрос содержит признаки личного давления».

— Замкнули, — сказал он.

— Конечно. Ты просишь проверить, можно ли тебе проверять. Машина обожает такие игры. Всегда побеждает, потому что сама держит свисток.

Артём поднялся.

— Пойду к Вере Ильиничне.

— Она тебя съест.

— Возможно, подавится.

Наставница сидела двумя уровнями выше, в кабинете без лишней прозрачности. Вера Ильинична Таль учила молодых аналитиков главному правилу: цифра всегда врёт, если не знать, кто оплатил вопрос. За это её уважали, боялись и редко приглашали вести праздничные лекции.

Секретарь-бот у двери показал Артёму жёлтую рамку.

— Встреча не назначена. Тема визита?

— Родственная катастрофа средней тяжести.

— Выберите из списка.

— Служебная консультация.

Дверь открылась. Вера Ильинична стояла у окна и поливала растение, которое выглядело лучше половины сотрудников отдела.

— Соль, — сказала она. — Если ты пришёл с глупостью, делай её короткой.

— У меня племянник в условно-ожидающем статусе. Операция показана, препарат нужен, но ресурсное окно закрыто. Решение выше моего доступа.

— Это уже не коротко.

— Система признала меня заинтересованным лицом и заблокировала передачу нейтральному аналитику.

— Значит, ты не просто наступил в лужу. Ты прыгнул в неё с разбега и спросил, почему мокро.

Артём сел без приглашения. Вера Ильинична выключила полив и опустила жалюзи. Кабинет стал тише.

— Имя ребёнка?

— Кир. Пять лет.

— Ника?

— Да.

— Ты с ней всё ещё разговариваешь как сотрудник с гражданкой?

— Уже нет.

— Хорошо. Тогда есть шанс, что она тебя не убьёт раньше системы.

Артём устало выдохнул.

— Мне нужен нейтральный вход в проверку.

— Нет.