Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 10)

— Ребёнку нужна операция.

— Я слышала.

— Тогда почему нет?

Она села напротив и посмотрела на него без мягкости, но и без служебной пустоты.

— Потому что родственная апелляция делает тебя заинтересованным лицом. Любой вход через тебя ухудшит дело. Любая моя помощь через тебя тоже. Система не обязана быть умной, чтобы тебя поймать. Ей достаточно быть формальной.

— Это не апелляция.

— Для протокола — да. Ты родственник, ты пытался открыть медицинские ветки, ты спорил с администратором, твоё поведение уже прикреплено к профилю опекуна. Поздравляю, ты стал доказательством того, что семья эмоционально нестабильна.

— Я пытался помочь.

— Это любимая фраза людей, которые только что дали машине новый рычаг.

Артём отвернулся к окну. За жалюзи просвечивал Порог, а на рекламном экране улыбалась девочка с фразой: «Доступ начинается с доверия».

— В деле есть уровень Попечителя, — сказал он.

— Видела хуже.

— Вы можете посмотреть?

— Могу. Не буду.

— Почему?

— Если я посмотрю по твоей просьбе, это станет цепочкой заинтересованных лиц. А если посмотрю без просьбы, мне нужно настоящее основание. Не «мой ученик встревожен», а системное расхождение, которое угрожает контуру.

— Медицинское показание против социального отказа разве не расхождение?

— Это Республика, Артём. У нас половина порядка построена на том, что медицина говорит «надо», а доступ спрашивает «зачем».

Он сжал пальцы.

— Значит, ничего?

— Значит, не через служебную проверку. И не через прямой лог. Ты ищешь ошибку. А похоже, это не ошибка.

Слова легли тяжело. Артём и сам это знал, но от Веры Ильиничны оно прозвучало как печать.

— Там была строка «контрольный пациент».

Вера Ильинична впервые изменилась в лице. Чуть-чуть. Другой бы не заметил, но Артём у неё учился.

— Где?

— В закрытом слое. Мелькнула до блокировки.

— Ты сохранил?

— Нет.

— Конечно. Система у нас заботливая, но не дура.

Она встала и прошлась вдоль стола.

— С этого момента ты не ищешь Кира как племянника. Ты ищешь протокол, который мог задеть не только Кира. Иначе тебя закроют окончательно, а Нике пересчитают ребёнка ещё раз.

— Что мне делать?

— Найди старый след. Не дело Кира, не препарат, не больничную очередь. Протокол семейного риска, связанный с детскими ветками. Если там есть твой уровень допуска, система не сможет сразу доказать родственную цель.

— Старые отчёты?

— Именно. Ты писал много красивых вещей о семьях без защиты. Пора посмотреть, кто ими пользовался.

— Вы думаете, это связано со мной?

— Я думаю, ты достаточно давно работаешь здесь, чтобы твои руки были чистыми потому, что ты мыл их служебным мылом.

Он не обиделся. На правду трудно обижаться, когда она сказала «здравствуйте» и села напротив.

— Если я найду связь?

— Сначала думай, кому показать. Не мне с порога, не сестре в панике и точно не системе в виде новой проверки.

— Очень вдохновляюще.

— Я не вдохновляю. Я экономлю чужие похороны.

Когда Артём вышел, его рабочее место перестало притворяться дружелюбным. Напоминание о проверке отстранённости свернулось в угол и там продолжило морально светиться.

Леда посмотрела на него.

— Ну что, съела?

— Пожевала и отпустила.

— Значит, любит.

— Она сказала искать старые отчёты семейного риска.

Леда медленно откинулась на спинку кресла.

— Плохая идея.

— Ты любую мою идею сегодня так называешь.

— Потому что ты сегодня щедр на плохие идеи. Старые отчёты — это не архив. Это кладбище.

— Мне нужен протокол.

— Какой?

— Детские ветки. Семьи без защиты. Раннее распределение.

Леда перестала шутить.

— Артём, ты уверен, что хочешь узнать?

— Нет.

— Честный ответ. Непривычно, но освежает.

Он открыл архив аналитических моделей. Старый интерфейс был грубее и честнее. Служба тогда напоминала башню писцов-астрологов: люди сидели перед графиками, читали чужие судьбы по линиям и называли это прогнозом.

Артём ввёл фильтр: «семейная устойчивость», «детский риск», «низкая защита», «медицинская зависимость». Система выдала сотни документов. Его фамилия встречалась часто. Слишком часто. Соль-Аналитика. Отдел ранних всплесков. Методика определения групп с высокой вероятностью апелляционного бессилия.

Леда наклонилась ближе.

— «Апелляционное бессилие»? Серьёзно? Ты это так назвал?

— Я был моложе и хуже.

— Обычно люди в молодости пишут стихи, а не классификацию беззащитности.